Золотая змея. Голодные собаки - Сиро Алегрия

— Сильне-е-ей!.. Эскалера-а-а!..

И вот уже видно, как совсем рядом вода с грохотом налетает на камни, которых здесь видимо-невидимо. Отталкиваться надо изо всех сил, иначе захлестнет боковая волна. Артуро сверлит глазами сумерки, высматривая удобные лазейки. Скорее, скорее на середину! Рохелио гребет молча, вслушиваясь в шум воды. Кажется, сама обезумевшая Эскалера кипит у них в груди. Пороги уже близко… Вдруг, что это? Весла погрузились в воду, но плот вместо того, чтобы скользнуть вперед, закачался на одном месте, как будто заупрямился… Артуро посмотрел на берег — перед глазами одна и та же безмолвная холодная скала. Рохелио поднял голову и, увидев исказившееся лицо брата, понял все. Он тоже перевел взгляд на скалы — так и есть, плот стоит. Вокруг выстроились неподвижные, безучастные ко всему каменные громады, река течет как ни в чем не бывало, и кажется, будто плот и люди повисли в воздухе. Но они не в воздухе — о, если бы это было так! — они застряли на камне, и волны тихонько их раскачивают. Наконец Артуро повернулся к брату:

— Сели, голубчик…

Рохелио молчит. Он знает, что виноват, но не прощенья же просить? Швырнув свое весло на середину плота, он тяжело опускается на бревна. Артуро тоже садится, достает кисет с кокой и кладет в рот щепотку, хотя шарик, который он жует, и без того велик. Между тем сумерки сгущаются. Вода несется, разбиваясь о скалы, торопится в Калемар. Что ей стоило донести туда и братьев, так вот нет же, решила отделаться от них…

Случилось то, чего Артуро больше всего боялся. Вода в реке стояла не так низко, чтобы хорошо видеть подводные камни, но и не так высоко, чтобы свободно проплыть над ними, и плот сел на острый зубец. Утром, при свете, они бы, конечно, заметили, как пенится вода над камнем, и прошли бы стороной, но теперь что толку упрекать Рохе за его ребячество? Прыгнуть в воду и снять с камня плот тоже нельзя — дна не достанешь. Прощупав все просветы между бревнами, Артуро нашел то место, где торчал из воды каменный клык. Нет, своими силами тут человеку не выбраться, разве что бог поможет. Хоть бы вода поднялась! Услышь нас, река, ведь ты и есть наш истинный бог!

Братья сидели молча, бросая друг на друга косые взгляды, пока совсем не стемнело. Раскачиваясь как на качелях, они чувствовали под собой бег воды; час проходил за часом, и ночной мрак все сгущался. Шум стоял такой, что даже не слышно было, как беспрерывно постукивают тыковки с известью. А чуть только развиднелось, братья переглянулись — новый день рождался в молочной пелене; высоко над головой повисли хмурые, спасительные тучи. Видно, не зря говорят, что есть бог на небесах!

VII. ТРУДНЫЕ ДНИ

— Когда же вода поднимется? — тяжело вздыхает Артуро. Трудные наступили дни. Скалы нависли над самой головой, вода с грохотом бьется о камни, плот качается, отбивая один и тот же бесконечный унылый ритм: да-нет, да-нет, да-нет… Плот все на том же месте, как будто его держит не камень, а сама судьба.

Тоска становится нестерпимой, кажется, целый выводок змей поселился в груди и хочет разорвать ее на части.

Рохелио, чувствуя свою вину, уже в который раз предлагает вплавь добраться до левого берега, до изрезанной трещинами скалы, на которую хоть и с трудом, но все-таки можно было бы вскарабкаться. Если ему это удастся, он пойдет в Шикун или в Калемар или поднимется в горы, к индейцам, позовет людей и спасет брата. Но Артуро отговаривает его, хотя вода и не думает прибывать и ветер безжалостно уносит последние облака.

Запас бананов кончился, да и каньясо осталось немного. В полдень отвесные лучи солнца, проникнув в теснину, невыносимо жгут. Братья черпают шляпами воду, коричневую от глины, и льют ее себе на всклокоченные волосы. От зноя, кажется, вот-вот лопнет череп, хочется пить, но вода оставляет на губах корку глины, и жажда мучит еще острее. Опять приходится браться за каньясо.

Захмелев, Рохе швыряет пустую тыкву в воду и, глядя, как она подпрыгивает на волнах, кричит:

— Флори!.. Флоринда-а-а! Лови, это тебе на прощанье!..

Но даже эхо не отозвалось. Только ревет грозная Эскалера. Ну и пусть ревет. Ничего, если поднимется вода, они вырвутся из ее плена. Но к вечеру вода спадает еще больше, плот кренится еще сильнее, и теперь приходится держаться за бревна, чтобы не соскользнуть в воду.

Выровнялся плот только на пятые сутки. Глубокой ночью тонкий слух плотовщиков уловил постукивание бревен о камни. Братья насторожились — ведь в темноте править нельзя и гибели не избежать. Вдруг плот швырнуло в сторону, что-то с силой ударилось о бревна, — наверное, низом прошло затонувшее дерево, — еще раз и еще, на этот раз слабее, а потом все кончилось, и плот снова стал ровно покачиваться на прежнем месте.

Следующий день не принес ничего нового — та же вода, та же густая, вонючая глина. А через несколько часов плот опять стал крениться, и опять пришлось держаться за бревна, не то съедешь в воду. Но и этот день кончился, и еще один, и еще… Братья молчат, как скалы, и не слышно ничего, кроме шума воды, которая мчится и мчится вперед, обезумев от жажды разрушения. На толстых губах братьев поблескивает густая зелень коки и белеет полоска извести.

Как-то ночью Рохе страшно напился и стал что-то невнятно бормотать. Артуро с трудом разбирал лишь отдельные слова:

— Дай еще глоточек… братишка… У меня кончилось… Больше нет? Пододвинь тыкву, вон ту… Завтра полезу в воду… Послушай, если не выберусь, скажи Флоринде, что это я к ней торопился, ладно?..

Артуро подполз к нему, встряхнул за плечи и крикнул в самое ухо:

— Не пей больше!.. Замолчи!.. В воду свалишься!..

Рохелио немного успокоился и растянулся на бревнах.

А к утру Артуро совсем обессилел от напряжения: ведь ему пришлось просидеть всю ночь, поддерживая брата за плечи, и теперь очень хочется отдохнуть. Чтобы привести в чувство Рохе, он с силой трясет его:

— Вода поднимается!..

Рохе с кошачьей ловкостью вскочил, огляделся налитыми кровью глазами и разочарованно вздохнул:

— Будет врать-то…

Но больше не лег. Теперь он смотрит на воду с яростью, вызовом и отчаянием. Остались только две тыквы с каньясо да мешочек с кокой, из которого братья то и дело достают размельченный лист и подсыпают его в быстро пустеющие кисеты. К корзинам с мелассой пока не притрагиваются: ведь есть еще кока, она лучше. Проклятая вода: и не прибывает, и ничего-то, кроме глины, не несет, хотя бы одно дерево! Тоскливые часы измеряются только глотками каньясо. А солнце своими когтями так и впивается в истерзанные голодом, жаждой и бессонницей, ослабевшие от напряжения тела. Вдруг Рохе вскочил:

— Послушай… Эскалера все равно нас живыми не выпустит отсюда. Когда вода поднимется, у нас уже сил не будет… Я попробую, может, доплыву до берега… Уцеплюсь вон за тот камень и вылезу…

— Не стоит, сам видишь — выступ слишком высоко, а течение сильное.

— Если не уцеплюсь за камень, так постараюсь выбраться на середину реки и поплыву дальше. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я уже буду за Эскалерой.

— Нет… с течением тебе не справиться, а у того камня оно и вовсе бешеное, попадешь в водоворот…

— Говорят тебе, выберусь…

Артуро невесело смотрит, как брат подтягивает штаны и подвязывает к шее платок, в котором горшочек с известью и кисет с кокой. Он берет Рохе за плечи и говорит твердо, но ласково:

— Не надо, Рохито… Слышишь, не надо…

Пролетела белоснежная цапля, легкая, красивая. И тут же скрылась за утесом — скорей, скорей туда, где жизнь!

Рохе вырвался из рук брата.

— Была не была!

И, бросившись в волну боком, рассек ее плечом, как килем. Вперед, вперед… Вот он поплыл саженками, стараясь как можно дальше закинуть руку… Артуро жадно ловит глазами каждое его движение, а у самого грудь разрывается от горького предчувствия.

— Держись, держись!.. — кричит он и видит, что за камень брату не уцепиться — слишком высоко. Хоть бы скорее выбрался на середину потока, пока его не отнесло к водовороту, хоть бы продержался подольше!

— Держись, держись!..

Рохе не слышит его, но держится на воде хорошо. Вот он уже у самой скалы, вот поравнялся с ней. Вытянул руку, а до выступа не достать, да и течение все время оттаскивает его в сторону. Пальцы скользят по щербатой поверхности камня, но вода все-таки сильнее. Вот еще один выступ. Снова тянутся вверх изодранные в кровь руки, снова напрягается все тело, хотя и на этот раз ничего не получилось. Рохе оглядывается, смотрит на брата. До плота уже не доберешься. Оба хорошо понимают, что произошло, оба думают об одном и том же, а река между тем все глубже затягивает Рохе в свою зубастую пасть. Ему остается только одно: попытаться выбраться на середину и продержаться там, пока поток не промчит его через Эскалеру. Но он очень устал, и ему кажется, что не вода, а тысячи нитей обволакивают его тело. Молодое и крепкое, оно за эти страшные дни совсем обессилело. А брат машет руками и кричит: