Сам без оружия - Алексей Фомичев

Зинштейн неопределенно пожал плечами. Трудно спорить с богачом, которому вожжа под хвост попала. Он готов швырять деньги направо и налево, лишь бы все было по его.

— Вам виднее. Ваша мечта, ваши деньги…

— Верно. И мой ум! А ум как раз подсказывает, что без профессионала здесь не обойтись. И вот судьба сперва везет меня на ту улицу, а потом сводит с вами. Сергей Михайлович, мне вас сам бог послал!

— Скорее, Лев Янович, — усмехнулся Зинштейн. — И что вы хотите?

— Чтобы вы сняли мне фильм!

Зинштейн откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на Щепкина и серьезным голосом, так не подходившим ему, сказал:

— А вы отдаёте себе отчёт, что это довольно рискованное предприятие? И никакой гарантии, что фильм принесёт доход, способный покрыть хотя бы затраты на его производство.

Капитан снисходительно оскалил зубы.

— Я, Сергей Михайлович, коммерсант. Я мало понимаю в синема, но зато разбираюсь в коммерции. Я знаю, что если на продукт есть спрос и этот продукт надлежащего качества, он не может не принести прибыль.

— Но чтобы создать хороший продукт, нужны хорошие вложения? Не так ли?

— Ну, за этим дело не станет… — Щепкин достал блокнот и карандаш, вывел на листке сумму и подвинул блокнот Зинштейну.

— Столько хватит?

Зинштейн бросил взгляд на листок, недоверчиво нахмурился, посмотрел на капитана.

— Именно, Сергей Михайлович. Именно! Я же сказал — моя мечта стоит дорого.

Будущий создатель шедевра вновь покосился на листок. Пока шел разговор, можно было относиться к собеседнику как к шутнику, пустослову. Но после демонстрации суммы следовало изменить мнение.

— Вы доверяете мне? Неизвестному вам человеку, которого вы не видели в деле, не знаете, чего от него ждать, на что он способен?

— Милейший Сергей Михайлович! — капитан добавил в голос иронии. — Коммерция к тому же учит видеть компаньона, пусть и потенциального, сразу. Для этого не нужно знать его много лет. Риск? Да. Но кто не рискует, тот… не имеет ничего. Я видел вас на площадке. Вы не выполняли свою работу, вы жили ей. Вы горели, пылали. Стремились достичь даже в мелком эпизоде идеала, совершенства. Выразить то, что зритель почувствует не глазами, а душой, сердцем. Вы были искренни. И так же искренне переживали за неудачу. В отличие от вашего Льва Яновича, который просто мастерил картину, как… ремесленник. А режиссер прежде всего творец!

— Он не мой, этот Лев… Янович… — ответил смутившийся Зинштейн.

Щепкин верно выбрал тон, и, как подсказывал Игнатьев, не пожалел дифирамбов. Творческие личности падки на похвалу и лесть, даже грубую, прямую. Особенно когда она произносится на полном серьезе, искренне и подана как откровение.

Сейчас, глядя в лицо молодого человека, Щепкин понимал, что тот уже согласен, уже ангажирован. Теперь только довести дело до конца и закончить разговор если не наймом, то хотя бы устным обязательством Зинштейна.

Деньги и перспектива — мощный импульс для молодого амбициозного человека. Вот пусть и творит свой шедевр… как хочет.

Зинштейн побарабанил пальцами по столешнице, убрал руку — дурной тон, выдает нервное состояние. Вопросительно посмотрел на Щепкина.

— А сюжет? Идея фильма? Съемочная группа? Где, наконец, вы хотите проводить съемки?

Щепкин украдкой посмотрел на часы.

— Вы же сами знаете, что зритель наверняка примет на ура. Сплав драмы, приключений, романтики. Со стрельбой, поцелуями, пылкими объяснениями в любви. Вот вам и идея.

— А сценарий?

— Увы, такового нет. Думаю, вы сможете его написать. Конечно, за отдельный гонорар.

— Но!..

— Снимать фильм будем во… Владивостоке. Вот где романтики хоть отбавляй!

— А как… — Зинштейн стремительно бледнел. — Как и где набирать съемочную группу. Артистов, оператора, директора?

— Кого?

— Того, кто будет доставать все, что нужно. Декорации, оружие, одежду…

Щепкин улыбнулся.

— Есть подходящий кандидат. Достанет все! Хоть луну с неба, хоть эскадру! Я снабжаю вас деньгами.

— Продюсер.

— Что? — пришла очередь удивляться капитану.

— Тот, кто финансирует проект.

— А, ну да.

— И все же… Василий… э-э…

— Сергеевич.

— Извините, Василий Сергеевич, — Зинштейн приподнялся, — но это довольно сложно. И в какие сроки?

— Сроки? — Щепкин встал, вытащил часы. — Послезавтра в три часа пополудни отходит поезд Петроград — Владивосток. Надо быть готовым вам и тем, кого вы наймете.

Зинштейн тоже вскочил, выпучил глаза.

— Как послезавтра? Но я ничего не успею! Это нереально!

Щепкин достал пачку ассигнаций, бросил на стол. Сверху положил визитную карточку.

— Думаю, этого хватит для того, чтобы ускорить процесс. Если нет — звоните, я помогу вам.

Видя, что Зинштейн пребывает в недоумении, Щепкин приобнял будущего режиссера будущего шедевра и задушевно проговорил:

— Смелее, Сергей Михайлович! Мы с вами такую кашу сварим! Самое время начинать творить! А?

Он схватил безвольную руку Зинштейна, энергично пожал ее, бросил «До завтра, встречаемся, в “Дононе”» и, продолжая играть разбитного мецената, пошел к выходу, оставив за спиной застывшего Зинштейна.

«Теперь не сорвется. Теперь, когда увидел деньги, увидел перспективу, почувствовал самостоятельность — сорваться не должен. Да и я не дам…»

Выйдя на улицу, Щепкин стер с лица приторную улыбочку, посмотрел на темное небо, натянул кожаный навес на кабину, сел в авто и завел мотор. От выпитых ста грамм коньяка во рту было горьковато. Пил Щепкин редко и мало. Сегодня пришлось разговеться. Теперь бы выбить алкоголь из организма хорошей нагрузкой и пропарить тело. Это будет хорошо.

15

До хаты Гриша-Скок добрался только перед рассветом. Сперва бежал, потом долго сидел в подворотне, а потом окольными путями пробирался к окраине города, где в небольшом домике жила его подруга, молодая разбитная девица Клавдия.

Он ввалился в дверь весь грязный, исцарапанный ветками, посиневший от холода и злой до предела.

Клавдия ахнула при виде своего хахаля, подхватила и почти донесла до горницы. Разула и раздела Гриню, бросила грязные вещи в угол и стала осторожно обтирать крупное тело рушником. Спрашивать милого дружка ни о чем не стала, знала, как он этого не любит.

Григорий немного пришел в себя, отстранил руки девушки и хрипло выдохнул:

— Дай водки.

— Что? — не поняла сразу Клавдия. Раньше ее дружок водки никогда не просил.

— Дай водку! — рявкнул тот, шарахнул по столу кулаком и грязно выругался.

Клавдия охнула, прижала руки к губам, опрометью бросилась за занавеску к шкафу и вынесла оттуда бутылку водки. Налила половину кружки, но Григорий выхватил у нее бутылку и стал пить прямо из горлышка. Поперхнулся, закашлял, пролив на грудь и пол почти половину, не глядя поставил бутылку на стол, вытер губы ладонью. Глянул на себя — почти голый — и нетвердым шагом пошел в спальню.

Там он ничком рухнул на кровать, смял руками подушку, спрятал в ней лицо и глухо зарычал. Клавдия тихонько присела рядом, положила теплую ладонь на его широкую спину, осторожно погладила.

— Гриша, соколик мой… что с тобой?

Григорий долго не отвечал, продолжал комкать подушку, порвал наволочку. Потом повернул голову и ответил:

— Батяню мово и брательника… легавые положили. Суки!

Клавдия вздрогнула от его скрежещущего голоса, ахнула, прижалась щекой к спине.

— Как же так? Гришенька, как же так?

— Ум-мм… гады! В спину!

Григорий повернулся, посмотрел на Клавдию и хрипло выдохнул:

— Дай еще водки!

Когда Клавдия вернулась в комнату с бутылкой, Гриня уже спал, разбросав руки и уткнув лицо в подушку.

Почти весь следующий день Скок пил и лежал на кровати, глядя то в потолок, то в окно. В голове было пусто, на душе больно. Говорить не хотелось, да и не с кем было. Клавдия молчала, приносила еду и закуску, ставила на столик, тихо сидела рядом, гладила его по голове и уходила. Григорий был ей за это благодарен.

В минуты забытья перед его глазами вставала фигура отца, в тот последний момент, когда он, умирающий, молил о мести. Григорий мычал от боли и скрипел зубами, давя в себе крик.

Брат и отец! В один день! И оба от рук легавых сук!

Как убили Мишку, он не видел, звуки выстрелов расслышал, когда спускался по лестнице. А потом среди мелькания фигур рассмотрел тело брата, лежащее у стола. И здорового парня рассмотрел, тот стоял поблизости. Легавый! Наверное, он и застрелил брательника.

Кто стрелял в отца, Скок не видел тем более, в темноте только вспышки выстрелов и можно было различить. Кто-то из городовых или жандармов.

«Отомсти, сына!» — молил отец. Кому же мстить? Жандармам? Или городовым? А может, тому здоровяку из трактира? Он дал клятву, а ее надо держать, ведь умирающий просил. Значит, Григорий должен взять плату кровью. Господи, за что так?