Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

Пока же делать было нечего, кроме как разложить по кроватям белье и матрасы, поставить банки в кухонный шкаф, а масло и сливки в подпол. Папа повесил подаренную миссис Мид треску за кухонной плитой.

– Ужинать будем сосисками, – объявила Джейн.

– Джейникин, – папа в отчаянии вцепился в волосы, – я забыл купить сковороду.

– Ничего, на нижней полке шкафа есть чугунная сковорода, – невозмутимо доложила Джейн. – А также чугунок на трех ножках! – добавила она победоносно.

К этому моменту Джейн уже знала о доме буквально все. Папа развел огонь в плите и некоторое время подсовывал туда поленья, оставшиеся от тети Матильды Джолли, а Джейн внимательно за ним наблюдала. Она никогда раньше не видела, как растапливают плиту, но твердо решила, что в следующий раз должна справиться сама. У плиты слегка шаталась одна ножка, однако Джейн нашла во дворе плоский камушек, подсунула его в нужное место – и все стало просто отлично. Папа сходил к Джимми-Джону за ведром воды (прежде чем использовать колодец, его еще надо было вычистить), а Джейн накрыла стол красно-белой скатертью, как у миссис Мид, и расставила приборы, которые папа купил в магазине уцененных товаров. Сходила в запущенный садик, собрала букетик «разбитого сердца»[7] и летних лилий, поставила в центр стола. Вазочки не нашлось, но Джейн отыскала старую ржавую консервную банку, обмотала зеленым шелковым шарфом, который вытащила из сундучка – это был дорогой шелковый шарф, подарок тети Минни, – и устроила туда свой букет. Нарезала хлеб, смазала маслом, заварила чай и пожарила сосиски. Раньше ей ничего этого делать не доводилось, но она же не зря наблюдала за Мэри.

– Здорово опять ставить ноги под собственный стол, – заметил папа, когда они сели ужинать.

«Если бы бабушка увидела, что я ужинаю на кухне… – злорадно подумала Джейн. – И мне это так нравится… Она бы опять стала говорить, что у меня нет вкуса».

А вслух она спросила, едва не лопнув от гордости:

– Как ты привык пить чай, папа?

На голом белом полу перепутались солнечные лучи. В окно, выходившее на восток, было видно кленовую рощу, в выходившее на север – залив, прудик и дюны, в выходившее на запад – бухту. Дул ветер с соленого моря. В вечернем воздухе кружились ласточки. Куда ни глянь, все принадлежало ей и ее папе. Она теперь хозяйка дома… и никто не станет оспаривать ее слова. Можно делать все, что заблагорассудится, и ни перед кем не оправдываться. Воспоминания о первом их совместном ужине в домике тетушки Матильды Джолли остались для Джейн «отрадой, драгоценною навек»[8]. Папа был в прекрасном настроении. Разговаривал с ней как со взрослой. Джейн жалела всех, у кого нет такого отца.

Папа хотел помочь ей вымыть посуду, но Джейн ему не позволила. Разве не она тут хозяйка? Она видела, как Мэри моет посуду. Ей всегда хотелось мыть посуду… это же так здорово: тарелки были грязные, а стали чистые. Папа купил тазик, а вот про мочалку и полотенца они не подумали. Джейн вытащила из сундука две нижние сорочки, разорвала напополам.

На закате они пошли прогуляться к берегу моря… и потом ходили туда почти каждый вечер этого колдовского лета. На изогнувшийся дугою берег, покрытый серебристым песком, набегала серебристой дугой волна. Мимо цепочки теневых дюн скользило суденышко под белым парусом. Подмигивал, вращаясь, прожектор маяка. За ним полыхало багряно-золотое зарево. На закате мыс превращался для Джейн в загадочное место. Что лежит дальше? «Морей волшебных сказочный простор»?[9] Джейн не могла припомнить, где услышала или прочитала эту строчку, но она вдруг наполнилась жизнью.

Папа курил трубку, которую называл «задумчивой старушкой», и молчал. Джейн сидела с ним рядом в тени костей старого судна и тоже молчала. Не было нужды ничего говорить.

Вернувшись домой, они выяснили, что, хотя папа и купил три лампы, они забыли про керосин для них и для лампы в кабинете.

– Ну, полагаю, один раз можно лечь спать и в темноте.

Не пришлось. Неутомимая Джейн вспомнила, что видела в ящике кухонного стола огарок сальной свечи. Она разрезала его на две части и воткнула обе в горлышки старых бутылок, тоже выкопанных из шкафа, – большего и желать нельзя.

Джейн оглядела свою комнатку – сердце переполняла радость. Пока здесь стояли только столик и деревянная кровать, потолок пятнали старые протечки, пол был довольно неровным. Но у нее впервые появилась комната по вкусу, где не нужно было бояться, что за тобой подглядывают через замочную скважину. Джейн разделась, задула свечу, выглянула в окно – отсюда почти можно было дотронуться до вершины их невысокого крутого холма. Взошла луна, и окрестный пейзаж превратился в нечто волшебное. Всего в миле мерцали огни деревушки у Маяка. Справа от окна молодая березка будто бы встала на цыпочки, пытаясь заглянуть за вершину холма. В папоротниках бродили мягкие бархатистые тени.

«Пусть это будет волшебное окно, – подумала Джейн. – Порой, выглянув из него, я увижу что-нибудь диковинное. Например, маму, которая идет по дороге, глядя на огни Холма над Маяком».

Папа выбрал отличный матрас, а Джейн ужасно устала после тяжелого дня. Но как же замечательно было лежать в этой удобной – и такой незамысловатой – деревянной кроватке. (Ни Джейн, ни Джимми-Джон не знали, что один коллекционер предлагал тетушке Матильде Джолли пятьдесят долларов за эту кровать.) Как приятно было смотреть на тени березовых листьев, качавшиеся по стене в лунном свете, и знать, что папа рядом, на другой стороне маленькой площадки, а снаружи вольные холмы и простор полей, где можно бегать, когда захочется, и никто не посмеет тебя напугать; где кроны елей и тенистые дюны вместо чугунных заборов и запертых ворот. И как же тут было тихо… Ни гудения клаксонов, ни мелькания фар. Джейн открыла окно, в комнате запахло папоротником. А еще этот странный далекий звук… протяжный призыв моря. Он заполнял собою всю ночь. Джейн вслушалась, и что-то глубоко внутри откликнулось трепетом то ли тоски, то ли восторга. Почему море ее зовет? Каковы его тайные горести?

Джейн уже почти задремала, и тут ее вдруг пронзила страшная мысль. Она забыла замочить треску!

Через две минуты треска уже вымачивалась.

18

На следующее утро Джейн, к своему ужасу, заспалась и, примчавшись вниз, обнаружила там ошеломительное зрелище: папа возвращался от Джимми-Джонов, неся на голове кресло-качалку. А еще в руке у него была решетка для жарки мяса.

– Пришлось взять взаймы, а то на чем бы мы жарили треску, Джейн? А еще миссис Джимми-Джон уговорила меня забрать это кресло. Сказала, что раньше оно принадлежало тетушке Матильде Джолли, а у них столько кресел-качалок, что они во всех даже посидеть не успевают. Я сварил кашу, тебе жарить треску.

Джейн треску пожарила, заодно прижарив себе лицо. Треска получилась очень вкусной. А вот каша оказалась слегка комковатой.

«Повар из папы, похоже, так себе», – подумала Джейн приязненно. Однако вслух этого не сказала и даже героически глотала комки. Папа – нет: он сложил их на краю тарелки и вопросительно посмотрел на дочь.

– Статьи писать я умею, Джейн, а вот кашеварить нет.

– А тебе больше и не придется кашеварить. Я больше никогда не буду просыпать, – пообещала Джейн.

Нет в жизни большей радости, чем радость от собственных достижений. Джейн сполна это осознала в последующие недели – правда, не сумела выразить такими красивыми словами. Старый дядюшка Надгроб, мастер на все руки округа Королевский пляж – настоящая его фамилия была Нейгроп, и у него в целом мире не было ни единого родственника, – поклеил им обои во всех комнатах, залатал крышу и починил ставни, выкрасил домик в белый цвет с зеленой окантовкой и научил Джейн, как, где и когда копать устриц. У него было симпатичнейшее розовое личико с седыми бакенбардами до подбородка.

Джейн, бурля энергией, вкалывала, как бобер: убирала за дядюшкой Надгробом, расставляла мебель, которую поштучно приносил папа, развешивала по всему дому занавески.

– Эта девочка умеет быть в трех