Рок-н-ролл со смертью - Б. Седов

Метлицкий шумно выдохнул воздух и стал мерить шагами кабинет. В душе его клокотала лава, она мешала сосредоточиться и начать правильно рассуждать. Он знал Мартынова и не сомневался в его принципах. Этот человек мог потерять память, но не разум. Если же отнестись к рассуждениям ордынского следователя серьезно, то выходит, что вернувшийся на родину эмигрант спятил или сорвался с цепи, что, впрочем, одно и то же.

– Немыслимо все это…

– Что вы сказали?

– Вы плохо слышите, Бабушкин? Следствие старческого увядания. Что-то у вас рано началось… Но все симптомы, к сожалению, налицо. Ладно, черт с вами… – Метлицкий растер лицо руками, справедливо рассудив, что приказ Бабушкину подписывал не он, а значит, и спрашивать будут не с него. – Чем мы займемся сейчас?

– Все зависит от того, как быстро вы вспомните, где в последний раз попрощались с Мартыновым, – напрямик сказал Бабушкин и снял ненужные очки.

«Это не marasmus senilis, – мысленно добавил он, – это опыт, майор. Иначе с этим молодым поколением и старательным, но недалеким руководством никак нельзя. Вы мне сообща всю пенсию погубите».

Глава 16 ИГРЫ С КЕТАМИНОМ

Мартынов следил за событиями, стараясь в них не вмешиваться. Понимая, что под стволами троих людей, готовых на все ради выполнения задания великого босса Малкольма, его ум и умение выживать совершенно бесполезны, он спокойно следовал указаниям Вайса и так же, как и женщина, молчал. Что он мог придумать в ситуации, когда на берегу Вайс отправил одного из своих людей, Томсона, кажется, за машиной, и они сидели в здании речного вокзала на совковых деревянных сиденьях? Закричать «на помощь»? Или подозвать сотрудника милиции? Даже если бы этот сотрудник не был убит, он был бы покалечен. А если милиционеров окажется больше, то люди Вайса и сам Вайс отойдут в тень, а Мартынова повяжут и предъявят ему в качестве обвинения три трупа. Следствие и выяснение истины – это уже второй вопрос. Главное, что он несколько месяцев, а то и год будет ждать этого выяснения, находясь за решеткой. Так лучше уж ждать здесь, на воле. За стенами тюрьмы всегда есть шанс сработать по своему плану, не ориентируясь ни на режим, ни на привычки «дубаков», ни на помощь сокамерников.

Томсон пригнал джип, это был уже второй джип за сутки, на основании чего можно было сделать вывод, что командировочные, выданные бригаде Вайса, велики, и Малкольм надеется только на благоприятный исход дела.

Андрей удивился не тому, что его привезли в гостиницу, а тому, что администратор улыбнулся ему и кивнул, как старому знакомому. Мартынов отметил, что этот дружеский жест ускользнул от внимания Вайса и его людей. Факт знакомства с администратором был неким положительным моментом в сложившейся ситуации. Мартынов проследовал на третий этаж, шествуя между девушкой и Уилки, который замыкал эту странную процессию.

Номер был просторен и прохладен. Андрей подошел к окну, посмотрел на площадь, раскинувшуюся перед ним, обернулся…

И почувствовал невероятную тяжесть в голове. В глазах вспыхнуло пламя, и последнее, что запечатлело его сознание, был оборванный обмороком крик женщины.

– Живой?

– А что ему сделается? Пять лет на профессиональном ринге, а перед этим пятнадцать – на любительском.

Тошнота и привкус меди на губах…

Он сидел на гостиничном стуле, прихваченный скотчем вдоль ножек и подлокотников. В таком же положении напротив сидела женщина. Рот ее был заклеен, глаза – полны слез, и в них читался ужас.

– Что за шутки, Вайс? – спросил Мартынов. Поведя налитыми кровью глазами, он прохрипел: – Ты что, обалдел? Развяжи меня немедленно…

– Прошу прощения, Мартенсон, что пришлось прибегнуть к такому варварскому способу, но я не представляю, как бы пришлось вас уговорить сесть и дать себя связать, – объяснил его давний знакомый по «Хэммет Старс». – Томсон, конечно, переусердствовал, но, согласитесь, у него есть основания серчать на вас.

Мартынов осмотрелся. Он вместе с людьми Малкольма находился в четырехместном номере, явно предназначенном для спортивных команд или дальнобойщиков, и номер этот излишествами не блистал. Четыре кровати, столько же стульев и тумбочек, цветной телевизор и стол, который сейчас располагался между ним и женщиной. Застиранные занавески, облезшие карнизы и выцветшие обои – в таком помещении умирать не хотелось.

– Я так понимаю, – проговорил, облизав губы, Мартынов, – меня ждет участь не из приятных. Иглы под ногти, дыба, перебивание суставов – я правильно мыслю? Я должен вспомнить номер счета, куда перевел деньги, а также подробности расчетов с Мальковым-младшим… Если я не вспомню, я пожалею о том, что родился на свет. Ну, что же, раз выбор невелик, приступайте… Может, вы и правы. Я где-то читал, что когда человек теряет память вследствие удара или стресса, то для возврата оной нужно проделать с ним то же самое. Вайс, я очень хочу вспомнить все. А потому давай не медли. Дай команду этому пидору начинать, – Мартынов кивнул на Томсона. – Пидор, он и есть пидор. «Петух» – по-нашему, по-тюремному. Знаешь, что такое «петух», Вайс? Это человек, которого трахнули на зоне или в СИЗО сокамерники за несовместимые с блатным миром поступки. Например…

– Заткнись, сука! – взревел, вскакивая и выдергивая из-за пояса пистолет, Томилин.

– Сидеть, – осадил его жестом Вайс, который по-новому начал понимать значение английского слова cock.

– Например, – невозмутимо продолжал Мартынов, – за связь с администрацией, с копами то есть. Не исключено, что это чмо передавало информацию обо всех событиях, происходящих в бараке. Или же он заехал на зону с проклятой статьей – мать убил или ребенка изнасиловал. Попроси его снять штаны и пройтись по номеру. Мы попросим женщину отвернуться, а сами полюбуемся. Я тебе голову на отсечение даю, что у него на заднице татуировка в виде двух чертей с лопатами. Когда он ходит, черти ему лопатами в задницу уголь забрасывают. Давай, Вайс, приколись…

Шагнув к Мартынову, Томилин изо всех сил ударил его кулаком по лицу. Опытный боец Мартенсон, чуть качнувшись назад, принял удар, но это был уже не удар, а шлепок. Впрочем, для рассечения брови этого оказалось вполне достаточно.

Рассмеявшись, Мартынов крутанул головой, и по комнате веером разлетелся алый бисер.

– У тебя чудная компания, Вайс. Педераст и молчун, в глазах которого светятся образование в три класса и даунизм. И этой дружине Малкольм поручил дело ценою в десять миллионов?

Вайс зашел за спину женщине и положил ей руки на плечи. От его прикосновения она вздрогнула, и Мартынов увидел, как расширились ее зрачки.

– Мартенсон, Мартенсон… Ты всегда был невысокого мнения обо мне. Зачем мне портить твой внешний вид? У нас для этого есть девушка. Милее ее я, кстати, не встретил за все время пребывания в этой стране.

«Милее ее я не встречал в жизни, – подумал Андрей, глядя в лицо напротив. – А я живу на свете сорок два года».

– Что ты задумал?

Вместо ответа Вайс повернулся к Уилки и бросил:

– Скоро?

Тот поднял со стола трубку и набрал номер. Перебросившись с кем-то парой фраз, он отключил связь и посмотрел на Вайса.

– Пять минут.

– Вот и хорошо, – согласился Вайс. – А пока расслабимся за разговором. Значит, у Томсона черти… Сидеть! – повторил он приказ гораздо резче, чем в первый раз. – У вас, Мартенсон, купола и храмы… А что значит кот в цилиндре на плече у Уилки?

Мартынов расхохотался.

Раздался стук в дверь, невозмутимый Уилки ушел встречать гостей, но вернулся с подносом, уставленным банками с колой и бутербродами – заказ был сделан, видимо, тогда, когда Андрей находился без сознания.

– Вор вокзальный ваш Уилки, – сказал Мартынов и снова рассмеялся. – Господи, боже правый! Америка – огромный пылесос, всасывающий выблядков, неудачников, проституток и педерастов всего мира! Эти уроды вскоре забывают, откуда они родом, покупают домишки в Джерси и Солт-Лейк-Сити и начинают каждое утро поднимать во дворе звездно-полосатый флаг! Что может быть хуже нации, принимающей эту мразь со всей планеты, Вайс?

– Вы, кажется, забыли, Мартенсон, что входите в число этих, как вы их назвали, подонков, – деликатно заметил Вайс. – Почему же вы приехали в Штаты?

– А потому что такой мрази, как я, больше некуда ехать. Самые тупые полицейские и равные им по умственному развитию граждане находятся именно в Штатах. Что же касается меня, Вайс, то мне не суждено занять хоть какое-то место в рейтинге добрых людей. Двенадцать лет из сорока с небольшим своей жизни я провел в самых жестоких лагерях своей страны. Еще восемь раз задерживался, и в общей сложности провел еще около трех лет в следственных изоляторах без отбывания срока в зонах. Итого – пятнадцать! Но я никогда – запомни, никогда, – не бил женщин, не стрелял во власть, не пытал и не мочился в штаны при виде двоих сявок и одного зажравшегося американца. И если ты думаешь, что сможешь выдавить из меня хоть слово, то очень заблуждаешься.