Незаконная планета - Евгений Войскунский

Врач, пожилая женщина с властными манерами, защелкала переключателями. Морозов поежился: кожа под датчиками ощутила быстрые бегущие уколы тока. Не в первый раз проходил он предполетный медосмотр, но сейчас почему-то было неспокойно на душе. Надо было отвлечься, думать о постороннем, лучше всего, как советуют опытные пилоты, — о смешном. Но, будто назло, ничего смешного не удавалось вспомнить. В голову лезли одни неприятные воспоминания, связанные с последней практикой здесь, на Луне. Чернышев, стоящий в предшлюзовом зале и наговаривающий письмо к Марте, — никак не мог Морозов отделаться от этого видения. Он и теперь на Луне, Федор Чернышев, завершает подготовку к большой комплексной экспедиции.

— Курсант Морозов, — раздался властный голос врача, — не ерзайте и не вытягивайте шею.

Морозов послушно замер, даже дыхание затаил. Тихо жужжало в белом шкафу за пультом. Сопел за спиной Заостровцев. Зачетный рейс к Юпитеру — это здорово, продолжал думать Морозов. Только бы скорей уйти…

— Все, — сказала врач, щелкнув тумблером. — Осмотр окончен. Жора, отцепи от них датчики.

И тут Морозову стало смешно, он не сдержался, прыснул. Врач подняла на него удивленный взгляд.

— Ну вот, — сказал Платон Иванович, разгладив широкими ладонями ленту медицинского самописца, к которой был подколот анамнез — карточка с несколькими строчками слов и цифр. — Сонастроенность у вас высокая. Можно сказать — высшая…

Морозов и Заостровцев быстро переглянулись. Ну, еще бы! Недаром они тренировались в паре и понимают друг друга с полуслова.

— Что же касается индивидуальных показателей, — продолжал руководитель практики своим монотонным голосом, — то тут… не совсем понятно. У курсанта Морозова отмечено подавленное состояние. Депрессия класса ноль-четыре.

— Депрессия? — Морозов уставился на него. — У меня депрессия?

— Да, — кивнул Платон Иванович и ткнул пальцем в одну из строчек анамнеза. — Вот. Ноль-четыре, — повторил он, как бы сам недоумевая, откуда могла взяться у выпускника-пилота депрессия такого класса. — Само собой, к зачетному рейсу вы не допускаетесь. Очень жаль.

— Платон Иванович! — закричал Морозов. — Это ошибка! Нет у меня никакой депрессии! Врет ее машина!

Руководитель практики поморщился.

— Кричите, как на ипподроме, Морозов, — сказал он. — Что же делать с вами, Заостровцев? — взглянул он на Володю. — С кем еще из штурманов вы работали?

Заостровцев переступил с ноги на ногу, прокашлялся.

— Тут действительно ошибка, — сказал он неуверенно. — Если у кого-то из нас ноль-четыре, то…

— Платон Иванович, — решительно перебил его Морозов. — Я требую повторного осмотра.

— Повторный осмотр, о котором вы просите, — руководитель как бы подчеркнул последнее слово, — будет через месяц. Вы сдавали зачет по организации службы и знаете это не хуже, чем я. Ровно через месяц. — Он отвел взгляд от бледного, взволнованного лица Морозова и добавил более мягко: — Вы можете сегодня же вылететь в студенческий дом отдыха. Приведите в порядок свои нервы.

Выйдя из каюты руководителя практики, Морозов потерянно побрел по коридору. Заостровцев шел рядом, говорил, что не станет искать нового напарника, попросит перенести зачет на месяц, и они обязательно полетят вместе, только вместе. Морозов уговаривал его не откладывать зачет, лететь с любым другим штурманом, но тот и слышать об этом не хотел.

Может, оно и к лучшему, — сказал Заостровцев. — У меня, по правде, тоже сейчас…

Он не договорил.

— Что — тоже? — спросил Морозов.

— В общем, Алеша, полетим через месяц. Ничего страшного. Ну что нам месяц? Успеем еще налетаться за целую-то жизнь.

Трудно было смириться с отсрочкой зачетного рейса, но что же делать? Оставалось одно — как-нибудь убить несколько часов до отправления рейсового корабля на Землю. Морозов пошел в библиотеку, порылся в книгах. Что-то не читалось ему. Избегая встреч с однокурсниками, он слонялся по отдаленным коридорам Селеногорска.

Один из коридоров вывел его к предшлюзовому залу. Морозовым вдруг овладело желание выйти наружу, под черное небо Луны.

У выходного шлюза не было никого, кроме сантехника Севастьяна, дремавшего в углу на диване. Морозов поднял было руку к кнопке шлюзовой двери, но тут Севастьян приоткрыл глаза и спросил:

— Ты куда, мальчик?

— Я не мальчик, — сказал уязвленный Морозов. — Я курсант.

— Курсантам без руководителя выходить нельзя. Порядка не знаете? Каждый приезжий будет себе самовольничать — это какой же порядок? Отойди на три шага.

Морозов послушно отступил.

— Сам был курсантом, — неторопливо продолжал бубнить Севастьян. — Знаю я вашего брата.

— Вы были курсантом? — удивился Морозов.

— А что — не похоже? Был. Значок, как у тебя, носил. Реакция меня подвела, а то летал бы не хуже других. Медленную реакцию машина признала. Ну и пусть. Мне быстрой и не очень-то надо. Что смотришь? Не согласен?

— Не знаю, — сказал Морозов. — Кому какая нужна. Я предпочитаю быструю.

Тут прозвенел звонок, замигала лампа вводного шлюза. Севастьян отправился принимать пришедших. Морозов потоптался в зале, раздумывая, куда идти и чем заняться. Пока он размышлял, в зал вернулся из шлюза Севастьян, а за ним ввалилась шумная компания пилотов. Морозов сразу узнал в ней экипаж комплексной экспедиции и забился в угол, чтобы избежать встречи с Чернышевым. Но Чернышев увидел его. Увидел, широко улыбнулся, подозвал жестом.

— Давно с Земли? — спросил он, обняв Морозова за плечи и увлекая за собой в коридор. — Смотри-ка, время как быстро пролетело: был ты еще недавно зеленым курсантом, а теперь — без пяти минут пилот. Когда в зачетный рейс уходишь?

— Через месяц, — мрачно ответил Морозов. — Если пройду новый контрольный осмотр.

— То есть как? — Чернышев посмотрел на него сверху вниз, хотя Морозов и сам был не малого роста. — Ты не прошел осмотра? Почему?

Не было смысла уклоняться от ответа.

— Машина признала у меня подавленное состояние. Депрессия класса ноль-четыре. А почему — сам не знаю… Ошибка, наверно…

— Ребята, — повернулся Чернышев к своему экипажу. — Обедайте без меня, я позже приду.

Он привел Морозова в свою каюту, усадил на диван плеснул в стаканы коричневого шипучего витакола.

— Слушай, Алексей, — сказал Чернышев, отпив из своего стакана и горой нависнув над Морозовым. — Машина не ошибается. Ноль-четыре не такая уж страшная степень, с кем не бывало в наш суматошный век, — тут вся штука в том, чтобы знать причину. Тогда можно быстро справиться, если, конечно, сам этого хочешь. А я причину твоей депрессии знаю. Молчи, — сказал он, видя, как вскинулся Морозов. — Это для меня давно не секрет. И для Марты тоже.