Другое море - Клаудио Магрис

Ему надо было бы съездить в Горицию на кладбище, для этого не требуется пропуска, так как могила находится на югославской стороне, в Нова-Горица. Однако спешки здесь нет, хотя ото всех подобных вещей всегда хотят поскорее избавиться. В какой-нибудь из дней он отправится и в Бассанию, но сейчас ему необходим покой, а для поездки необходимо все организовать, определиться с датой и часом отъезда, справиться о расписании автобусов. С определенного времени ему становится все труднее фиксировать в памяти многие вещи, и он охотно ввязывается в круговерть, вбирающую в себя и перемешивающую послания, которые все отовсюду стремятся ему прислать. Он пишет письмо Гаэтано и справа вверху как дату ставит: «(около) 20 мая». Он не может в данный момент вспомнить точной даты, и ему не хочется напрягаться ради этого. Да если бы и было двадцать третье, что из того, это же ничего не меняет.

Кто-то, теперь он уже не припомнит кто, сказал ему, чтобы он написал свои мемуары. Однако это не для него, его воспоминания существуют лишь для него самого, и дарить их другим такое же хвастовство, как и толстовская мания все раздавать бедным. Иногда, правда, ему кажется, что было бы приятно их написать, мемуары. Но как это сделать, ведь необходимо иметь больше спокойствия, знать, что никто не придет и не постучится к тебе в дверь. Верно, что в Пунта Сальворе по сравнению с другими местами спокойно, но и здесь нельзя быть уверенным, что совсем никто не придет, а чтобы писать, надо чувствовать себя в безопасности.

Он все чаще ходит гулять вдоль гряды скал еще и потому, что когда с ним разговаривают, даже и Лини, он не понимает, о чем идет речь, или понимает, но больше не может вспомнить, о чем его спросили, так лучше уж быть здесь. С криками чаек на утесах, в отличие от этого, у него нет никаких проблем. Он бос, как всегда, стал менее восприимчив к холоду, ничего не надевает поверх тонкого свитера, даже когда дует ледяная бора. Лини засовывает его голову и руки в шерстяной свитер, и ему становится лучше. Он все дольше, иногда целыми часами, стоит и смотрит на море. Когда на мелководье он замечает морских ежей, то опускает руку в воду и хватает их, колючие иголки причиняют ему боль, но он тут же о ней забывает и начинает ловить их снова.

Рассказывают о Тойо, одна женщина из Сальворе была в Триесте и встретила его жену. Тойо вместе с другими уже несколько лет на свободе. Он вернулся в Монфальконе, где тем временем дом его был передан другой семье изгнанников, бежавших из Югославии, и где люди относятся к нему как к стороннику Тито и предателю родины. Даже сама коммунистическая партия не желает, чтобы он мешался под ногами, потому что такие, как он, служат напоминанием о сталинских кампаниях против Тито, о которых партия предпочитает забыть. Может быть, они уедут в Австралию, сказала жена Тойо. Энрико слышит разговор, но не понимает, о чем они говорят, кто такой этот Тойо.

Он доволен как никогда в жизни. Мир вокруг него наконец-то обретает спокойствие, непогода утихает, штормовые волны перестают неистово колотить берег, и грохот переходит в шелест прибоя. Все вокруг успокаивается и добреет. Иной раз, наклоняясь к воде в прибрежных гротах, он теряет равновесие, шатается и вынужден хвататься за скалу. Порой он не может вернуться домой, должно быть зашел дальше, чем собирался, дойдя, возможно, до самой Бассании. Одна женщина с широкими бедрами и дружелюбной улыбкой в глазах, скрытых под морщинами крестьянского лица, взяла его под руку, он знаком с ней, но сейчас не может припомнить ее имени, и спустя несколько минут он уже дома.

Паула приезжает в гости и застает его на берегу. Он опирается на руку Лини, и взгляд его прикован к вздымающимся волнам. День угасает, стоит уже ноябрь 1959 года. Энрико отвечает односложными словами, беспрестанно трясет головой, Паула опирается на дерево, как она опиралась на мебель в тот день, 17 октября, когда узнала о том, что случилось с Карло.

Среди пиний строят палаточные лагеря и бунгало, какие-то люди трудятся и ставят вешки. Но эти люди не умеют работать, да и на самом деле они постоянно забывают колышки в земле. Энрико останавливается и вытаскивает колышки, это немалое напряжение, а те ничего не смыслят, выхватывают их у него из рук и забивают их снова туда, где они были, на неправильное место, но с ним обращаются вежливо, даже провожают до дома. Он хочет объяснить им их ошибку, но сбивается и смущается, должно быть, он не владеет хорватским.

С Лини он тоже мало разговаривает, но все идет хорошо. Лини раздевает его, укладывает в кровать и ложится сама, обнимая его. Он чувствует запах ее кожи, сухой и резкий, как у дикого цветка, этот запах всегда ему нравился, он долго вспоминает о чем-то, чего сам не знает, протягивает ей руку, но останавливается в нерешительности, и рука остается лежать на простыне. Лини ласково гладит его, затем встает и идет спать в своей кровати.

Когда его привозят в больницу в Каподистрии, он никого уже не узнает, и спустя несколько дней его возвращают домой. В то время как его высаживают из машины скорой помощи, жена Буздакина, поддерживая его, видит, как он поднимает глаза и смотрит вокруг и вверх, на красную землю, верхушки пиний, на море внизу. Неподвижный рот на какое-то мгновенье растягивается в нечто, похожее на улыбку. Его укладывают в постель и оставляют одного. Лини знает, что ему так нравится, выходит из комнаты и, закрывая дверь, глядит на него.

Энрико лежит, растянувшись на кровати, и смотрит на наросты на стене, пятно, трещину. Лампада Карло освещает их, пятно расширяется, пестрит и сжимается, это чешуя рыбы, островок, хищный разбойничий глаз, сосок, горсть рассеивающегося песка, чернила, которыми обрызганы полинявшие серые стены классной комнаты. Трещина на чердаке рядом с портретом Шопенгауэра расползается, свет мигает и заставляет стену дрожать. Нино передвигает лампаду, глаза Карло блестят в темноте, погружаясь в коричневые воды, Паула поднимает брови, море заполняет собой все, его колено немного, не так сильно, побаливает, а потом и эта боль проходит. Масло выливается из лампады. Тело — это шарик, который изо всех сил надувает маленький мальчик; он светится изнутри, раздувается и заполняет всю небесную сферу чистым и спокойным, однородным светом. Нет больше ничего другого, никого, кто мог бы услышать слабый хлопок, когда иголка пинии протыкает шарик, или шипение масла, что накрывает и гасит пламя.

О том, что последовало за 5 декабря 1959 года, можно поведать очень коротко. Лини остается бодрствовать подле Энрико в той самой комнате, всю ночь одна, и эта ночь мало отличается от многих других ночей последнего времени. Она смотрит на него сосредоточенная, не плача, время от времени берет его руку. Она хоронит его на кладбище в Сальворе и продолжает жить в том же доме. Четырнадцать лет падают один в другой, как те китайские шкатулки, в которые она играла в детстве, вино и пелинковец размывают все вокруг в мутной пелене, похожей на тусклый дневной свет по некоторым дням, когда совершенно непонятно, то ли это утро, то ли уже послеобеденный час. Для него я была ничем по сравнению с Карло, говорит она племянникам, приезжающим ее навестить. С Буздакинами она зачастую обходится грубо или вовсе не обращает на них внимания, но в какие-то вечера садится вместе со старухой под оливами и, глядя на ее широкое, ироничное и дружелюбное лицо, успокаивается.

Паула умирает в 1972 году. «Больше, чем смерть Рико, — написала она, — меня потряс его вид, когда мы виделись в последний раз», 3 декабря 1973 года Лини находят у подножия лестницы, где она пролежала несколько часов после своей смерти, должно быть, свалившись с площадки над первым лестничным маршем, где находилась полка с бутылками, у нее оказался перелом черепа. После ее похорон родственники подбирают некоторые книги и бумаги, среди них и письмо Толстого, а остальное, несколько томов и черновые тетради, закрывают в большом бауле с медными гвоздями, оставленном у окна. Лия забирает лампаду и дарит ее своей дочери Анне, которая живет в Гориции, выйдя замуж за Луццато, родственника Карло по материнской линии.

Десять лет спустя в новом, критическом издании трудов Михельштедтера, считающемся благодаря его строгости и полноте образцовым, в примечании к «Переписке», повторенном потом в других изданиях, кончину Энрико Мреуле переносят на двадцать шесть лет назад и сообщают, что умер он в Умаго в 1933 году.

Послесловие

Клаудио Магрис — писатель-философ

Клаудио Магрис — известный современный итальянский писатель, чьи произведения давно издаются на родине и за рубежом вплоть до Японии, а в Европе более всего в немецкоязычных странах. Отметивший в 1999 г. свое шестидесятилетие, он — автор ряда переведенных на многие языки, за исключением русского, книг. Среди них «Габсбургский миф в современной австрийской литературе» (1963), «Далеко отсюда» (1971), «Позади слов» (1978), «Итака и далее» (1982), «Размышления о сабле» (1984), «Кольцо Клариссы» (1984), «Дунай» (1986), «Штадельман» (1988), «Другое море» (1991), «Микромиры» (1997). Писатель общается с современниками и в своих разносторонних, блестящих эссе, которые регулярно публикует ведущая ежедневная газета «Коррьере делла сера». Речь идет о жгучих проблемах современной жизни, мировой культуры, всемирной литературы. Итальянский читатель ждет его выступлений, часто смотрит на события сквозь призму восприятия и анализа этого писателя-философа.