Пылкая дикарка. Часть вторая - Вирджиния Нильсен

Он смотрел вниз на лопатки громадного колеса, которое врезалось в серовато-коричневую воду, разбрасывая вокруг грязные брызги и таща за собой шлейф пены. Вода в реке все еще стояла высоко, и время от времени в поле его зрения возникало бревно, уносящееся вниз по течению. На поверхности не было видно ничего, кроме части ее корневища — единственное предупреждение беспечным морякам. Как же рулевому удается избежать такой чудовищной опасности?

Он сам мог родиться в этом ограниченном препонами низшем обществе, представителем которого Черным кодексом запрещалось подавать в суд на белого человека, считать себя равными с белыми, это касалось и брака. Их женщинам насильно заставляли покрывать накидкой волосы, так как жена испанского губернатора испытывала зависть к потрясающей красоте квартеронок и их аккуратным прическам…

Маман любила Жана-Филиппа. Он это чувствовал по ее голосу. Он пытался взять то, что хотел, силой, — значит, и свою сестру, наследницу, Мелодию Беллами? Вот истинная причина выстрела в него кузины Анжелы.

Он запросто мог стать одним из этого "дна", подумал Алекс. Или мог с успехом проходить за белого, не отдавая себе в этом отчета? Наверное, к этому стремилась кузина Анжела, когда приняла незаконнорожденного от своего мужа ребенка и выдала его за своего собственного? Но тогда она еще не знала, что ее муж был еще и отцом Мелодии. Каким же повесой, распутником, был этот человек, передавший свой титул маркиза кузине Анжеле! Что же это была за жизнь, построенная на зыбучем песке!

Он подумал о кузине Анжеле, о ее жизни в монастыре, где ей приходилось выполнять самую разную работу на кухне, в саду, пропалывать огород. Вероятно, было в то время немало пересудов не только о самой трагедии, но и о чернокожей любовнице его двоюродного дедушки. Он горестно размышлял над тем, кто же из поколения его родителей шептался за его спиной, когда он рос в полном неведении.

Он был еще младенцем, когда умерла кузина Анжела, но он постоянно слышал о ней всю свою жизнь. Она воспитывала маман. Все они жили в "Колдовстве", которое когда-то было самым красивым колониальным особняком из всех на ручье Святого Иоанна. Там устраивались ставшие легендой балы, там его отец ухаживал за матерью. И несчастный Жан-Филипп жил тоже там… Там он, пролив свою кровь, и умер. Чему же удивляться, если его мать и слышать не хочет о восстановлении "Колдовства"!

Но ему все же хотелось это сделать.

Мать Нанетт давно присмотрела это место и страстно желала заполучить его, — он знал это. Но как почувствует себя Нанетт, если они будут жить на руинах?

Неожиданно в его мысли прокралась девушка, называвшая себя Орелией Кроули. Он вновь размышлял над ее красотой, ее несгибаемым духом, ее восторженной невинностью, которые заставляли его воспринимать ее требование признать за ней часть наследства Ивана Кроули скорее как проявление жалости к себе из-за несчастной судьбы, а не алчности!

Он вспомнил, как Нанетт бросила: "Эти отвратительные люди!" Вероятно, он подпал под чары этой девушки, так как считал, что Орелия Будэн, или Кроули, если только таким было ее настоящее имя, — была далеко не отвратительна.

Сзади к нему подошел какой-то пассажир, бросивший для начала замечание по поводу собирающихся над головой дождевых облаков, но Алекс проигнорировал его приглашение завязать беседу и ответил весьма неприветливо. Он хотел остаться наедине со своими мыслями, которые сконцентрировались на характере его будущего, ныне покойного, тестя. Он никогда до конца так и не был уверен в одобрении со стороны Ивана его как будущего мужа Нанетт, хотя в этом вопросе он пользовался полной поддержкой мадам Кроули.

Он знал о позорном изгнании Мишеля Жардэна из числа обожателей Нанетт. Но если Орелия была тоже дочерью Ивана, а он постепенно начинал в это верить, то он с таким же успехом мог противодействовать и ее браку.

Такое оттягивание поисков жениха для незаконнорожденной дочери, о которой он так и не позаботился, казалось ему странным, если только Иван не любил слишком сильно своих дочерей.

На палубу упало несколько дождевых капель. Алекс, тряхнув головой, словно пытаясь отделаться от вереницы беспокойных мыслей, вернулся в салон, где уже собирались остальные пассажиры.

Орелия с трудом выносила томительное ожидание, так как в монастыре она была постоянно чем-то занята. Она поднималась с зарей, чтобы одеть малышей и построить их парами, и отправиться вместе с ними на завтрак. Потом начинались уроки, нужно было выполнить множество различных обязанностей по расписанному по часам режиму, и так до вечерней службы в храме. Потом ей приходилось укладывать своих подопечных спать и следить за их поведением до того, когда задували все свечи.

Здесь ей нечего было делать. Она поднималась на дамбу, шла по главной дороге, пересекающей весь город, потом долго гуляла вдоль ручья. Как все это было непохоже на реку Миссисипи, чьи грязновато-коричневые воды, пенясь, казалось, кипели между двумя дамбами позади монастыря весной, а резко возросший уровень воды так высоко поднимал корабли, что, казалось, они парят над монастырскими стенами. Ручей Террбон был тихим и спокойным, в его черной воде то здесь, то там лежали полузатопленные стволы деревьев, на которых можно было увидеть то маленькую голубую цаплю, то греющуюся на солнце, втянув голову под панцирь, черепаху.

Орелия скучала по маленьким сиротам, которых она помогала воспитывать, по трудовым повседневным заботам, по компании молодых монашек. Никто в пансион не заглядывал, кроме Чарлза Пуатевэна. Орелия встречалась с ним просто от одиночества, а мадам Дюкло всегда с сожалением отправляла вниз Жульенну.

— Этот молодой повеса слишком много на себя берет!

В пансионе никого не было, кроме еще двух отшельниц-собственниц, которые щебетали за закрытыми дверями, словно птички со своей нахальной горничной и поварихой, а также Жульенны, которая присматривала за постояльцами. Мадемуазель Клодетт обычно сидела во главе общего стола во время обеда, а ее сестра изредка появлялась на почтительном от них расстоянии, на большой скорости преодолевая пространство холла. Она никогда с ними не вступала в разговоры.

Однажды вечером Орелия услыхала шум в конюшне, расположенной во дворе, прямо за домом. Это разгружали прибывшую карету. Ржали лошади, позвякивала упряжь, грумы что-то кричали друг другу, звонко шлепая по крупам лошадей.

На черной лестнице послышались шаги. Кто-то легко бежал по ступеням вверх. За ним слышалась тяжелая поступь человека, несущего багаж. Орелия, отложив в сторону рукоделие, пошла к двери и чуть приоткрыла ее. Это из города вернулся месье Арчер. Он открывал дверь своей комнаты напротив, перед которой его слуга поставил чемодан.