Путь всех призраков - Грег Бир

Олми взглянул налево, в вихрь, заворачивающийся против часовой стрелки, предвкушая каждое мгновение темноты. Экстаз, радостное опьянение, внезапный спазм великолепия… Он мог проникнуть взглядом в глубину собственного мозга, вниз, туда, к основаниям каждой мысли — где кто-то рисует и укладывает в ряды на длинных столах символы, не имеющие сейчас значения, потом сталкивает и смешивает их до тех пор, пока они не становятся чувствами, мыслями и словами.

— Это как открытие врат! — прокричала Карн, видя выражение лица Олми. — Только гораздо хуже. Это опасно! Очень опасно!

— Не отбрасывай это, не подавляй! — предупредила Расп. — Просто внимательно смотри, что перед тобой! Нас научили так делать при открывании.

— Но это ведь не врата! — заорал Олми, силясь перекричать отвратительную симфонию метел.

— Нет, врата! — ответила Расп. — Много маленьких врат в непосредственно смежные миры. Они пытаются отдалиться от соседствующих реальностей, расщепиться, но брешь собирает их, удерживает. Они текут назад за нами, вдоль по нашим мировым линиям.

— Назад к самому началу! — воскликнула Карн.

— Назад к нашему рождению! — крикнула Расп.

— Стоп! — сказала Карн, и Олми остановил машину.

Двое подмастерьев, еще почти девочки, с широко распахнутыми глазами и серьезными выражениями на бледных лицах, выбрались из открытого аппарата и решительно зашагали по волнистой поверхности песка, клонясь под давлением потоков иных реальностей. Их одежда меняла цвет, волосы — форму, но они шли до тех пор, пока ключи не поднялись вверх, будто по собственной воле.

Расп и Карн развернулись лицом друг к другу.

Олми сказал себе — тому, что осталось от его сознания, — что сейчас они попытаются создать воронку, кольцевые врата, которые заставят все это встретиться с основным потоком Пути. Внутри Пути царил основанный на несоизмеримых противоречиях покой, чистый и очищающий. Там, в потоке, это безумие схлопнется и станет меньше, чем небытие, превратится в парадоксы, которые сами себя вычеркнут и сократят.

Он вскочил на сиденье машины, наблюдая за близнецами, восхищаясь ими. Енох их недооценивает. И я тоже. Именно этого хотел Рай Орнис, именно поэтому выбрал их.

Олми сжался: что-то приближалось. Не успев нырнуть или отпрыгнуть в сторону, он оказался между двумя складками тени, как букашка, зажатая между пальцами, и его тело подбросило над машиной. Олми извернул шею, чтобы взглянуть назад на размытые очертания машины, на близняшек, поднимающих свои ключи, на испещренный полосками волн песок. Казалось, аппарат вибрирует, и следы колес извиваются за ним, как змеи. Затем близнецы и машина исчезли из виду очень надолго, словно никогда не существовали.

Мысли Олми перепутались, и тело издало восторженный визг. Задрожал каждый нерв, и сразу вся его память предстала перед ним с изумительной четкостью, а различные его «я» изучали ее с разных сторон. Отличить настоящее от будущего стало невозможно; и то, и другое было лишь отдельными картинами воспоминаний. Его ориентир сместился туда, где жизнь представлялась ровным полем, и в этом поле проплывали миллионы вероятностей. То, что случится, и то, что случилось, стало неотличимо от невыбранных и непрожитых событий, которые могли бы произойти.

Размазанная мировая линия понеслась в прошлое. Пришло чувство, что он способен украдкой проникнуть сквозь свершившееся к узелкам, завязанным судьбой, и развязать их, освободить свое прошлое, сделав все в нем возможным, все исполнимым. Но размытая, расплывающаяся и тающая, проведенная мелком черточка его жизни уперлась в момент воскресения, резкой переброски с Ламаркии… И дальше двинуться не смогла. Словно разбившись о запруду, жизненный поток брызнул во все стороны. Олми закричал от изумления и от странной боли, подобной которой никогда не испытывал.

Он висел, медленно вращаясь, под темным зрачком. Все, что было над и под ним, то увеличивалось, то становилось крошечным в зависимости от угла поворота. Боль ушла; возможно, ее никогда и не было. Ему казалось, будто голова превратилась в маленькую, но всевидящую камеру-обскуру. Было прошлое, в котором близняшек сопровождал Рай Орнис, — Олми видел, как рядом с совершенно другим аппаратом, скорее трактором, чем машиной, они работали вместе, пытаясь создать кольцо. Они уже заставили Путь выдавить в песке воронку. Над воронкой плавал гладкий медный купол, отражая в золотистых тонах поток и брешь.

Олми повернул голову на долю сантиметра и еще раз увидел девушек, теперь мертвых: их искалеченные тела лежали возле машины, а ключевые аппараты ярко вспыхивали и сгорали. Поворот еще на градус или на два — и обе они ожили и стали работать. С ними снова был Рай Орнис.

Воспоминание: Рай Орнис путешествовал вместе с ними в вихрелете. И как он мог забыть об этом?

Олми повернулся в новом незнакомом направлении и почувствовал, что Путь просто перестал существовать, а вместе с ним и он сам. Из этой темной и лишенной звуков вероятности он вывернулся резким, мучительным движением и обнаружил узенький просвет между сжимающими его тенями, просвет, озаренный полузабытыми эмоциями, будто сорванными цветами, что выстроились в фигурах немой речи.

Его отнесло на другой конец бреши. Он смотрел на север в бездонное жерло Пути.

Цепкие тени — китовый ус в распахнутой пасти бреши — словно реснички кишечника подталкивали его от одной мировой линии к другой, вели под и над сложной поверхностью, сквозь которую виднелась глубокая долина, покрытая горами. Ее основание было гладким и стеклянным, как обсидиан.

Черное стекло, отражающее брешь, поток позади бреши, несущиеся шквалы тумана…

Реснички, владевшие положением Олми в пространстве, опустили его, и он оказался на высоте нескольких метров над черным стеклянным полом.

Все застыло. Движение мысли замедлилось. Он ощущал лишь одно тело, одно существование. Все его линии снова объединились в одну.

Взгляд упал вниз, и Олми увидел свое отражение в блестящей, как зеркало, поверхности долины: маленький неподвижный человек, как попавшая в глаз соринка, покачивающаяся под красным веком.

По обеим сторонам долины возвышались зазубренные стеклянные вершины — горные цепи, похожие на растянутые и оборванные полоски карамели. В нескольких сотнях метров впереди — или, быть может, в нескольких километрах — в середине долины виднелось нечто знакомое: защитная позиция яртов. Острые шпили цвета слоновой кости поднимались из приземистого диска, словно иглы морского ежа.

Позиция была мертва.

Олми поднес руки к лицу. Он видел пальцы и видел сквозь пальцы с равной четкостью. Ничто не было скрыто, ничто не могло утаиться от его нового зрения.