Приходи в полночь - Сюзанна Форстер

– И что вы чувствовали?

Он посмотрел на нее так, словно в жизни не встречал никого глупее.

– Как вы думаете, что я мог чувствовать? Я презирал это место. Отец пил. Мать плакала. Типичная сцена для баррио, за исключением того, что Фейт Монтера была англо американкой. Моя мать так никогда и не вписалась в эту жизнь. Я тоже – ее сын полукровка.

– Это уродство стало стимулом, заставившим вас выбраться из баррио?

И снова этот взгляд. Ты что, действительно дура, женщина?

Он выпрямился на стуле, потом подался вперед, разглядывая ее, будто установить контакт с таким бесконечно наивным человеком стало для него своеобразным вызовом.

– Никому не нужен стимул, чтобы захотеть выбраться оттуда. Я не мог выбраться. Мне было десять лет.

– Что вы сделали?

– То же, что и все. Я болтался там, ожидая какого нибудь случая. В конце концов я сблизился кое с кем из других отверженных, скорее ради защиты, чем из за дружбы. Никому мы были не нужны, поэтому создали свою банду, «Буревестники». Нашим символом стала змея с перьями, один из ацтекских богов.

– Вы забросили фотографию?

– На время. Но потом я нашел объект для съемок, который не мог уничтожить даже баррио.

Женщины, подумала она.

– Свет, – сказал он. Он глянул в окно, где в отдалении сияло полуденное марево. – Я открыл для себя свет. Свет солнца, свет лампы, пламя костра. Я поймал свет в глазах беззубого старика и лунный свет, отражающийся от проржавевшего хромированного бампера брошенного автомобиля на Серано стрит. Я сфотографировал капли воды после ливня, в которых играло солнце.

Его голос смягчился, но что то прорывалось наружу, что то очень острое. Почему ей показалось, что это страсть? Или тоска? Потребность в чем то. Внезапно Ли напряглась, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Я бы хотела посмотреть какие нибудь из тех фотографий, – услышала она свой голос.

Но ее замечание не смогло пробиться сквозь его воспоминания.

– В комнате моей матери была лампа, – продолжал он. – С белым абажуром, отделанным рюшем. Он был порван, а края рюша пожелтели. Я думаю, эта лампа была с ней с самого ее детства. Раз или два я застал ее, когда она нежилась в свете этой лампы, о чем то мечтая. Тогда она была такой красивой…

Если вы хотите что то узнать о мужчине, спросите о его матери.

Ли научилась этому не в колледже. Это была одна из поговорок ее матери. Кейт Раппапорт была неглупой женщиной.

Она с удивлением подняла глаза, поняв: что то изменилось. Монтера стоял у единственного в комнате окна, но она не слышала, как он поднялся. Она заставила себя оставаться на месте и наблюдать за ним из безопасного убежища за своим столом. Он расстроился? Или открыл ей больше, чем хотел? Все ее профессиональные инстинкты были начеку, предостерегая от личного любопытства. Он раскрылся добровольно, и если она станет задавать слишком много вопросов, он может опять закрыться.

– Я не фотографировал только один вид света. – Он колебался, в его тоне звучали нотки исповеди.

– Какой же?

– Утренний свет, – после долгой паузы ответил он. – Восход солнца. Смешно, да? Я даже не мог посмотреть на восход без чувства… не знаю, как его назвать… без боли в сердце, наверное. Что то было в этом мягком розовом сиянии, в том, как оно обещало, что все будет хорошо. Может, даже лучше, чем хорошо, – совершенно, как в мечтах.

– Мечтать нужно. Детям это нужно… – Он покачал головой:

– В Сан Рамоне мечты не сбывались. Ночные кошмары – может быть. Рассвет означал новый день пресмыкания перед «мужчиной» и выпрашивания денег на карманные расходы. Мы развлекались, наблюдая, как в переулках колются наркоманы. Если нам хотелось ощущений поострее, мы осмеливались выходить на улицы и увертывались от пуль бандитов. Я бодрствовал всю ночь, чтобы целый день спать, поэтому мне никогда не приходилось видеть, как всходит солнце.

Хотя Ли едва различила, как поднялись его плечи, она поняла, что он вздохнул, и ощутила боль.

– А как же школа? – спросила она. – Вам же надо было подниматься, чтобы идти в школу?

Ей хотелось, чтобы беседа не прерывалась. Она даже повторила вопрос, но он не ответил.

Поддавшись мощному импульсу, она поднялась. Сняла очки и положила их на стол, затем подошла к нему. Он стоял к ней спиной, и его неподвижность слегка напугала ее. Или, может, ее встревожили его крепкие шея и плечи. Рост у нее был пять футов четыре дюйма. Он же был выше шести футов, а его вес, должно быть, превышал ее вес раза в два. Он представлял бы угрозу даже для психиатра мужчины. Теперь он словно ушел в себя, как в тот момент, когда она упомянула его мать.

– Ник? – Называла ли она его по имени раньше? Когда он не ответил, она дотронулась до него. Она ощутила кончик каждого своего пальца, коснувшегося его свитера. Кашемир был мягким, но чуть покалывал кожу, а бледно голубая шерсть, нагретая теплом его тела, вызывала у Ли другие ощущения. Его волосы были черными и блестящими и казались мягкими как шелк. Она уловила запах чего то мятного и знакомого. Одеколон? Аромат отвлек ее, напомнив о странном эротическом инциденте, когда она была девочкой.

Ли рассеянно отметила какой то низкий, глухой звук. Не успела она определить, что это, как Ник развернулся и темный взрыв движений обрушился на ее руки, заставив ее потерять равновесие. Ноги у нее подогнулись, но мозг не смог отреагировать на происходящее достаточно быстро и определить, что происходит. У нее закружилась голова, и она уже больше ни о чем не могла думать, как только о том, чтобы не упасть, потому что не контролировала себя. Она как будто летела с лестницы вниз.

Ее словно подхватил ураган. Что бы ни происходило, ее разум не мог этого постичь, и остановить это она не могла.

Ее колени мягко ударились о ковер, и она застонала. Мир бешено вращался, затягивая Ли в какую то черную воронку, и затем все внезапно прекратилось. Кошмар рассеялся. Она сидела на полу в – своем кабинете и цеплялась за свитер Ника Монтеры.

– Прекратите! – крикнула она.

Он крепко держал ее за запястья. Сила его воздействия на нее была столь велика, что она не могла найти никаких слов и только молча дрожала. У нее в запасе не осталось ни мужества, ни спокойствия. И сил бороться с ним у нее не было.

– Мне не нравится, когда ко мне прикасаются, – грубо прошептал он дрожащим от ярости голосом. – Таким образом.

Силой только своих рук он удерживал ее на коленях. Глаза его сверкали, а дыхание точно так же источало угрозу, как и в тот день, когда он спас ее. Ли чувствовала, как эта угроза просачивается в ее тело через его руки, отзывается в ее плоти, в ее разуме. Она вздрогнула, но на мгновение была покорена ее безумной, призывной мощью и полностью захвачена происходящим.