Сувенир, или Кукла на цепочке - Алистер Маклин

— Заметили хотя бы в одной из них что-нибудь странное или необычное?

— Нет, ничего… Кроме того, что все монахини здесь очень красивы.

— Мэгги уже говорила мне об этом. И это все? Они посмотрели друг на друга, словно в нерешительности, а потом Мэгги сказала:

— Откровенно говоря, кое-что странное было: нам показалось, что из церкви вышло меньше народа, чем вошло.

— В церкви, несомненно, было намного больше народу, чем оттуда вышло, — подтвердила Белинда. — Я ведь присутствовала на службе, вы же знаете.

— Знаю, — терпеливо сказал я. — Что означает «намного больше»?

— Ну немного больше, — ответила, ощетинившись, Белинда.

— Вот те на! Мы уже опустились до «немного». Вы, конечно, удостоверились, что в церкви никого не осталось?

Теперь ощетинилась Мэгги:

— Вы же сами велели идти за Астрид Лемэй. Мы не могли ждать…

— А вам не приходило в голову, что кто-то мог остаться, чтобы помолиться в одиночестве? Или вы просто плохо считаете?

Белинда гневно поджала губы, а Мэгги положила ладонь на ее руку.

— Это нечестно, майор Шерман! — И это говорила Мэгги. — Может, мы и ошибаемся, но с вашей стороны это нечестно!

Когда Мэгги говорит так, я всегда к ней прислушиваюсь.

— Простите, девочки! Когда такие трусливые люди, как я, чувствуют беспокойство, они отыгрываются на людях, не имеющих возможности им ответить… — Тут они одарили меня нежными и сочувственными улыбками, от которых в обычное время я полез бы на стену, но которые в эту минуту чрезвычайно меня тронули. Может быть, грим каким-то образом повлиял на мою нервную систему. — Одному Богу известно, сколько я делаю ошибок, гораздо больше, чем вы… — Это была правда, и именно тогда я совершил одну из величайших ошибок: мне следовало более внимательно выслушать информацию девушек.

— Ну, а что теперь? — спросила Мэгги.

— Да, что нам теперь делать? — повторила Белинда. Меня явно простили.

— Ходите по ближайшим ночным клубам. Тут их предостаточно. Присматривайтесь к официантам, артистам, публике. Может, узнаете среди них кого-нибудь из тех, кто сегодня вечером был в церкви.

Белинда недоверчиво посмотрела на меня.

— Монахини — и в ночных клубах?

— А почему нет? Ходят же епископы на званые вечера?

— Но это не одно и то же!

— Развлечения есть развлечения, и так — во всем мире, — сказал я назидательным тоном. — Особенно обращайте внимание на тех, кто носит закрытые платья с длинными рукавами или бальные перчатки до локтей.

Почему именно на них? — спросила Белинда.

— Подумайте хорошенько и поймете сами. Если обратите внимание на кого-либо из этих людей, постарайтесь выяснить, где они живут. К часу будьте у себя в отеле. Там мы и встретимся.

— А что вы собираетесь делать? — спросила Мэгги. Я неторопливо оглядел зал.

— Мне еще нужно выяснить здесь массу вещей. Могу себе представить, — бросила Белинда.

Мэгги открыла рот, чтобы заговорить, но Белинда была избавлена от неизбежной в таком случае нотации. Зал взорвался восторженными возгласами и ревом восхищения. Зрители повскакивали со своих мест. Раздосадованная актриса решила проблему простым, но остроумным и чрезвычайно эффектным способом: перевернула ванну и, прикрыв ею румянец девственной стыдливости, словно черепашка под панцирем поползла к злополучному полотенцу. Там она встала, завернувшись в полотенце, — Венера, выходящая из морских глубин, и с царственной грацией поклонилась публике — ни дать ни взять мадам Мельба, когда прощается с публикой в театре Ковент-Гарден.

Восторженная аудитория свистела и требовала продолжения, особенно восьмидесятилетние старцы, но напрасно — ее репертуар был исчерпан. Она мило покачала головкой и, семеня, убежала со сцены, оставляя за собой облако мыльных пузырей.

— Этот номер мне нравится! — сказал я. — Держу пари, что ни одна из вас не додумалась бы до такого!

— Пошли, Белинда, — сказала Мэгги. — Нам здесь не место!

Они поднялись и вышли. Проходя мимо, Белинда шевельнула бровью, возможно, даже подмигнула мне — от нее всего можно ожидать — нежно улыбнулась и сказала:

— Пожалуй, таким вы мне нравитесь.

Я остался и, сидя, размышлял о смысле последнего замечания, потом прошел до дверей посмотреть, не пойдет ли кто за ними, и убедился, что действительно идут. Первым шел грузный, толстый тип с огромными челюстями и добродушным выражением лица. Но это едва ли имело какое-либо значение, так как за ним последовало еще несколько десятков человек. Ведь главное развлечение вечера было уже позади. Такие грандиозные моменты выпадают редко и вряд ли повторяются вновь — разве только трижды за вечер «семь вечеров в неделю» — и теперь клиенты направились к более сочным пастбищам, где можно выпить за четверть цены.

Вскоре клуб наполовину опустел, дымовая завеса стала рассеиваться, и видимость улучшилась, но в минутном затишье я не увидел ничего интересного. Вокруг суетились официанты. Я заказал виски, в котором тщательный химический анализ с трудом обнаружил бы каплю алкоголя. Какой-то старичок, двигаясь целеустремленно, вытирал крошечную танцплощадку — он смахивал на жреца, исполняющего священный ритуал. Оркестр уже не играл, а оркестранты, видимо, были начисто лишены слуха.

И в этот момент я увидел ту, ради которой пришел сюда, но, похоже, наша встреча не обещала быть долгой.

Астрид Лемэй стояла у двери, ведущей во внутренние помещения, поправляя накидку на плечах, в то время как какая-то другая девушка шептала ей что-то на ухо. По напряженному выражению их лиц, по торопливым жестам было видно, что разговор идет о чем-то важном. Астрид несколько раз кивнула в ответ, а потом пробежала через крошечный зал и выскочила на улицу. Я последовал за ней. Я почти нагнал ее и был всего в нескольких футах позади, когда она свернула на Рембрандтсплейн. Потом Астрид остановилась. Я тоже остановился и посмотрел в том направлении, куда смотрела она, и прислушался к тому, к чему прислушивалась она.

Шарманка стояла на улице, возле летнего кафе под навесом. Даже в столь поздний час кафе было набито битком, и многострадальные посетители выглядели так, будто они готовы уплатить большие деньги за то, чтобы очутиться подальше отсюда. Шарманка казалась точной копией стоящей перед моим отелем — в той же крикливой цветочной гамме, под пестрым балдахином, с плясавшими на эластичных шнурках куклами в таких же нарядах. Но эта уступала той, как в техническом, так и в музыкальном отношении. Шарманкой тоже управлял древний старец, но у него, в отличие от моего знакомца у «Эксельсиора», была борода, не меньше фута длиной, волнистая, седая и, похоже, не мытая и не знавшая расчески с тех пор, как ее обладатель перестал бриться. Шляпа и английская армейская шинель, доходившая до щиколоток, составляли наряд старика. В потоке вскриков, стенаний и хрипов шарманки мне померещился отрывок из «Богемы» хотя Пуччини никогда не заставлял умирающую Мими страдать так, как она страдала бы, очутись в этот вечер здесь.

Немногочисленная, но, видимо, внимательная публика состояла всего из одного человека. Я узнал его — он толкался в группе юнцов, которых я видел возле шарманщика у своего отеля. Одежда его была поношенной, но имела опрятный вид. На болезненно худые плечи падали прямые черные волосы, из-под куртки на спине торчали острые лопатки. Даже на расстоянии 20 футов я видел, что он дошел до крайней степени истощения. Я мог рассмотреть лишь часть его лица, но и этого вполне хватало, чтобы нарисовать весь облик: впалые, как у чахоточного, щеки, кожа цвета старого пергамента.

Он стоял, привалившись к шарманке, но отнюдь не из-за любви к Мими, без подпорки он бы попросту упал. Было совершенно ясно, что парень серьезно болен и находится на грани обморока. Временами его тело сотрясалось от непроизвольных конвульсий, и изо рта вырывались какие-то рыдающие гортанные звуки.

Старик явно понимал, что клиент невыгодный, и суетился вокруг него, укоризненно прищелкивая языком и беспомощно взмахивая руками.

В то же время он опасливо оглядывался через плечо и обводил глазами площадь, будто кого-то или чего-то боялся.

Астрид быстро подошла к шарманке, не зная и не подозревая, что я следую за ней по пятам. Она улыбнулась старику, словно прося у него прощения, обхватила молодого человека и оттащила его от шарманки. На мгновение тот попытался выпрямиться, и я увидел, что это довольно высокий парень, дюймов на шесть выше девушки, и его рост лишь подчеркивает ужасную худобу. Неподвижные, остекленевшие глаза и лицо человека, умирающего от истощения. Неестественно впалые щеки, создающие впечатление отсутствия зубов.

Астрид наполовину вела его, наполовину тащила на себе. Но хотя он весил не больше, чем она — а может даже и меньше — его неуправляемые движения чуть не сбивали ее с ног.