Господин следователь (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич

Генерал ушел, но народа не убавилось. Напротив, откуда-то появились новые лица, в вицмундирах и без. Я, первоначально насчитал десять человек. Но это из наших. Позже вдруг гостей стало двенадцать, потом и все двадцать. Из казначейства или из лесничества? Да кто их разберет. Надо бы гнать, но решил, что пусть будут. Единственное, что кивнул половому — дескать, заказы новоприбывших согласовывать со мной или пусть сами платят. По мелочи — вроде солененьких огурчиков или селедки, пусть заказывают, а если что-то серьезное, то шиш им с маслом. Но ведь не проконтролирую, а половые — народ еще тот. Им все равно, кто платить станет, лишь бы платили.

Единственное, на что у меня хватило ума — не пить свои рюмки до дна, чуть-чуть пригубливать, а потом ставить обратно на стол. По опыту прошлой жизни знаю, что это лишь кажется, что на тебя все смотрят и обращают внимания, если ты не желаешь пить. А на самом-то деле до тебя никому нет дела. Улыбайся, поднимай свою рюмку, вот и все.

Пьянка — штука страшная. Особенно когда народ напивается до такой степени, что начинает приставать к тебе с предложением выпить на брудершафт и лезет со слюнявыми поцелуями. Целоваться с мужиками! А ведь тут это в порядке вещей, трехкратное лобызание. С ужасом думаю, что когда-нибудь будет Пасха!

Но кое с кем мне пришлось и облобызаться (тьфу-ты), а вот какую-то прыщавую морду, с петлицами коллежского асессора и эмблемами министерства просвещения, отстранил очень вежливо, но крепко.

Ко мне подошел хозяин ресторации — мужчина крепкого телосложения, в костюме-тройке и обеспокоенно сказал:

— Ваше благородие, там, один из ваших, из буфета серебряные ложечки стащил и в карман спрятал. Что делать станем?

— А что вы обычно делаете? — озабоченно поинтересовался я, только что увидав, как еще один порционный судак оказался под полой у моего сослуживца. А ведь с меня теперь вычтут не только за судака, но и за посуду. За серебряные ложечки платить не хочу.

— Ложечки отбираем, бьем морду и вызываем городового, — сообщил хозяин.

— Сколько ложечки стоят?

— Двадцать рублев.

Нет, двадцать рублев это много.

— Сделаем так, — решил я. — Ложечки — отобрать, городового не звать. А в морду… Морду не бить, а если бить, то так, чтобы следов не оставлять. Понятно? С меня потом высчитаете за работу.

— Так какая же это работа? — усмехнулся хозяин. — Это же отставной аудитор, теперь советник при казенной палате. Он мне всю душу вымотал.

А, так не из наших? Тогда пусть по полной. Ишь, серебряные ложечки.

— Ну, коли отставной аудитор, тогда можно и со следами. Но городового не звать.

Вот, мне еще тут полиции не хватало. В участок судебных чиновников не повезут, но неприятностей не оберешься. Да и стыдно.

К счастью, все рано или поздно подходит к концу. И вусмерть пьяные чиновники закончили свою пьянку. Кто-то смог уйти своими ногами, а кого-то грузили на извозчиков.

Ко мне подлетел половой со счетом. Я не стал высчитывать — сколько и чего, все равно не помню, кто что заказывал, а посмотрел общую сумму. Етишкина жизнь! Пятьдесят пять рублей! Так это мое месячное жалованье! Погуляли, ядрена кочерыжка. Но делать нечего. Вытащил из внутреннего кармана пять кредитных билетов по десять рублей, один достоинством в пять. Подумав, сыпанул еще и серебряной мелочь — копеек семьдесят. Гулять так гулять.

— Благодарю-с, — радостно оскалился половой, скидывая в карман фартука бумажные деньги, а чаевые убирая куда-то поглубже. Оглянувшись, парень таинственным шепотом сказал: — Иван Иванович — хозяин наш, приказали-с вас по-честному рассчитать. С кого другого он бы приказали рублей семьдесят взять, не меньше.

— А с чего вдруг? — поинтересовался я.

— Так вы-с, ваше благородие, его братишку младшего Фролку Егорушкина спасли. Братишка-то у него непутевый, в городовые подался, — покачал головой половой. — А был бы толковым, стал бы у нас швейцаром и вышибалой. И получал бы не двадцать рублей, а все сорок, а в хорошие дни и пятьдесят.

Так что, пока я стоял на службе, было что вспомнить. Не скрою — истраченных денег жалко, мне еще жить тут и жить, а расходы на жизнь оказались больше, нежели планировал изначально.

Скажем, за квартиру и стол, за дрова я рассчитался. А вот о стирке белья не подумал.

Забавно — раньше, когда читал о бедных студентах возмущался, что они расходуют деньги на прачку. Думал — а что, самим-то не постирать собственное грязное белье и рубашки с воротничками? Вот я бы сам постирал. И ведь стирал, между прочем. Стиральная машина имеется, чего бы не постирать? А что по мелочи — в тазике или под краном.

Но я не думал, что стирка в девятнадцатом веке являлась проблемой. Допустим, у меня имеется квартира, а где заниматься стиркой? Прямо в комнате? Идти на кухню? Можно, если хозяйка разрешит. Нет ни горячей воды, нет мыла, нет даже тазика или лоханки. А под струей воды кальсоны не постираешь, да и где ее взять, струю воды, если водопровода нет? И грязную воду надобно выносить на улицу и выливать. Так что, пришлось решать вопрос с прачкой. Приходила ко мне раз в неделю, забирала белье, потом приносила все уже выстиранное и даже выглаженное. Все про все — пятьдесят копеек в месяц, но я ей еще и подкидывал гривенник.

И с помывкой тоже свои дела. У хозяйки имелась баня, купленная покойным мужем вскладчину с соседом. Хочешь мыться — набирай воду, тащи дрова и топи. Но, опять-таки — дрова деньги стоят, да и воду носить надо. Мальчишки-квартиранты предпочитали ходить в городскую баню. В общем зале недорого — полкопейки.

А вот у меня не было никакого желания топать в общественную, то есть в общую баню, пусть там есть и отдельные нумера. И дрова с водой носить влом, да и несолидно как-то. Но, опять-таки — если заплатить денежку, то все вопросы можно решить.

Вернувшись домой, застал хозяйку ставящую самовар. Ну да, ей идти гораздо ближе, нежели мне.

— Иван Александрович, не хотите лафитничек?

Лафитничек? А, типа, рюмочки.

— Нет, спасибо. — отказался я. Похмелье, если у меня и было, за время службы все выветрилось.

— Как знаете. Мой, супруг, Царствие ему небесное, когда после вечеринки приходил, всегда с утра себе лафитничек требовал для поправки головы. А что на завтрак прикажете?

И что бы такое приказать-то? Не знаю.

— Может, яичницу с салом?

— Иван Александрович, так вы вчера яичницу на завтрак заказывали и позавчера, — укоризненно сказала хозяйка. — Этак пойдет, вы кукарекать начнете.

— Главное, чтобы яйца не стал нести, — усмехнулся я.

— Так яйца нести — дело полезное, но если кукарекать примитесь, то соседи ругаться станут.

Мы оба немного посмеялись. Вообще, с хозяйкой у меня установились достаточно дружеские отношения, но не настолько, чтобы они перешли в панибратские. А еще я углядел, что она не такая и старая, как мне показалось вначале. Напрямую спрашивать женщину о возрасте я не стал, но кое-что сопоставил. Вдова коллежского асессора как-то упомянула, что муж был старше ее на двенадцать лет, а умер он в сорок пять. И случилось это пять лет назад. Хм… Получается, что моей домовладелице всего лет тридцать семь-тридцать восемь? По меркам моего времени — еще молодой возраст. Да и здесь, если бы снять ее вдовий платок, нарядить в приличное платье, то…

Нет, нужно отогнать такие глупые мысли прочь. Наталья Никифоровна — женщина строгая. Начну подкатывать, придется искать другое жилье. А кухарка из моей хозяйки отменная.

Сошлись мы на блинчиках со сметаной.

Я прошел в свою комнату, переоделся в домашнее. То есть — снял сапоги, сунул ноги в тапки, скинул с себя сюртук, позволив себе остаться в жилетке, накинул сверху халат. Завести бы себе треники какие или, за неимением таковых, шаровары. Наталья Никифоровна как-то обмолвилась, что ее покойный супруг мог ходить в доме в одном только нижнем белье, а если приходил кто — напяливал халат. Мне в кальсонах и нательной рубашке, пусть и прикрытых халатом, расхаживать перед чужой женщиной неприлично. В той жизни я мог позволить себе ходить по своей квартире в футболке и трусах. Это если тещи не было.