Похищенная синьора - Лаура Морелли

что люди, которые ужинают за одним столом вечером, могут наутро, за завтраком, перерезать друг другу глотки? Я не был в родном городе так долго, что уже наверняка и сам не разберусь, сколько там сложилось фракций накануне свержения Савонаролы.

– Все не так просто, друг мой…

– Ладно, так или иначе, эту казнь вполне можно было предвидеть. – Салаи устремляет на меня взгляд прекрасных зеленых глаз. – Вы сами говорили, что во Флоренции люди непостоянны в своих пристрастиях. А люди в любом городе обожают зрелища.

Я смотрю, как солнце клонится к стене за виноградником, но мысленным взором вижу свой город. Большинство флорентийцев некогда провозгласили Савонаролу святым, хотя были и такие, кто с самого начала называл его проходимцем и преступником. А когда этот священник признался, что выдумал все свои апокалиптические видения, как мог поступить его святейшество? Савонаролу лишили сана и отлучили от Церкви. Лишенный покровительства папы римского, он был неизбежно объявлен еретиком. А может, и буйнопомешанным.

Здесь, в Милане, суета и неразбериха Флоренции всегда казались бесконечно далекими. Но сейчас, держа в руках отцовское письмо, я вижу эшафот на Пьяцца-делла-Синьория так, будто он стоит прямо передо мной. Мысленным взором окидываю толпу, которая все прибывает. Слышу крики, песнопения, барабанный бой. И смотрю на три тела – приговоренный к смерти священник и двое его сподвижников дергаются, пляшут в петлях, ибо дух человеческий в каждом из них жаждет последнего глотка жизни…

А потом вспыхивает пламя. Пламя создает искажения, порождает иллюзии. Оно превращает повешенных людей в мучеников. Не перевелись те, кто почитает Джироламо Савонаролу святым. Ходят слухи, плакальщицы после сожжения стенали по покойнику, а последователи Савонаролы, дескать, разворошили головешки на площади и растащили по домам остатки костей, лоскуты одежды, куски обгоревшей плоти – как реликвии.

Смех и грех.

Зачем, спрашивается, мне возвращаться в город, населенный людьми, которых так легко обморочить? Но вернуться домой меня настоятельно просит отец.

– Только, наверно, теперь-то там все утряслось? После того как тот… тот огонь потух, да? – спрашивает Салаи.

Я снова беру в руки письмо и помахиваю им в воздухе.

– Отец пишет, что при новом правительстве в городе откроется множество возможностей для таких, как я. Карнавальный хаос войдет в свою колею, на улицах вновь появятся богатые дамы в парчовых накидках и с жемчугами в волосах. Торговцы шерстью и шелками перестанут таиться по домам и начнут бахвалиться своими несметными сокровищами, как никогда прежде. И никто их за это не осудит – напротив, их станут принимать повсюду как князей. Отец также напоминает мне, что богачи любят развешивать у себя портреты собственных жен.

– Тогда мне уже не терпится увидеть Флоренцию, – говорит Салаи, и на сей раз он улыбается.

А я вздыхаю. Готов ли я тоже увидеть все это, вернувшись? Свой город, новых покровителей, новые возможности? Честно говоря, вовсе не нашествие французов меня страшит. Я не боюсь лжепророков, не боюсь, что придется начать все заново, даже неизвестность меня не пугает. Правда в том, что меня охватывает паника при мысли о необходимости взглянуть в глаза отцу.

– Обдумали бы вы предложение вашего батюшки, – советует Салаи, будто прочитав, что у меня на уме.

Я киваю:

– Может статься, ты прав. А сам-то не передумал со мной ехать?

На мгновение лицо Салаи омрачается. Но вряд ли я сейчас услышу правду о том, что он чувствует, представляя, как покинет родину и устремится со мной в неизвестность.

– Говорят, Флоренция – дивный город, маэстро. Да и потом, где же мне быть, как не подле вас?

Я не могу сдержать смешок.

– Тогда мы отправимся вместе, сынок. В огонь. Прямиком в пламень.

БЕЛЛИНА

Флоренция, Италия1498 год

В своей крошечной спальне, оставшись наедине с собой, Беллина достала из кармана пригоршню угольков – несколько обуглившихся человеческих косточек – и выложила их на колченогий стол. Падая с ладони, они застучали, как игральные кости, на неоструганном дереве. Беллина взяла один уголек и внимательно рассмотрела его в зыбком свете единственной свечи. Возможно, это была фаланга пальца, но Беллина не знала точно.

С самого начала она, оцепенев от ужаса, завороженно смотрела на казнь, не в силах отвести глаза. Она не отвернулась, даже когда всем телом Джироламо Савонарола – человек, казавшийся бессмертным, – дико задергался, заплясал на веревке, в петле, а потом затих. Она продолжала смотреть, когда помощники палача укладывали вязанки хвороста под ногами повешенного. Пламя занялось быстро, жадно набросилось на прутья и поленья. Костер был в два раза выше, чем тот, что в прошлом году, по приказу Савонаролы, разводили здесь во время карнавала. Огонь не замедлил охватить тела в белых балахонах. Беллина видела, как толстые веревки с треском лопнули, и три тела провалились в огненную бездну.

Как быстро люди вознесли Савонаролу на пьедестал. И как быстро они его низвергли.

Много часов спустя Беллина все еще стояла у дымящихся головешек большого костра, там, где Джироламо Савонарола и его ближайшие сподвижники испустили последний вздох. Она узнала в лицо несколько фратески, разворошивших еще горячие угли, – они искали останки священника, чтобы забрать их с собой, словно в его обгоревших костях могла таиться чудодейственная сила. И в тот момент ей показалось вполне естественным броситься к пепелищу и тоже схватить реликвии, унести частицу Савонаролы в тайном кармане, пришитом к юбке. Почему она взяла эти косточки? Быть может, потому, что все еще пребывала под властью иллюзии и верила, что брат Савонарола был пророком?

Теперь Беллина понимала, что сделала глупость. Неужто этому священнику удалось и ее ввести в заблуждение, как и многих других? С того самого дня, как она год назад швырнула в огонь украденные у Лизы крестильные дары ее детей, Беллина то и дело задумывалась, не привела ли ее к фратески собственная наивность. Будут ли они и дальше собираться на складах красильщиков? Чем займутся теперь, когда их гипнотический вождь обратился в пепел и горстку обгорелых костей? Чего на самом деле стоили ее усилия, вера и благочестие? Была ли она искренней последовательницей Савонаролы или всего лишь влюбленной женщиной, жаждавшей внимания Стефано?

Впрочем, это уже не имело значения – Стефано исчез, и никто, даже его сестра Дольче, не знал, куда он направился.

Беллина собрала косточки в мешочек и засунула его глубоко под обивку тюфяка на кровати. Внутри, в тюфяке, она вдруг наткнулась пальцами на какой-то маленький твердый предмет и достала его. Это был старый коралловый амулет на шелковой ленте, тот самый, который Беллина присвоила себе в