Кони пьют из Керулена - Григорий Кобяков

Алтан-Цэцэг и Лувсан не были близкими друзьями в техникуме. Правда, не встреться на пути-дороге Максим, возможно, они и нашли бы друг друга. А сейчас поздно. Алтан-Цэцэг не приняла дружбы Лувсана. Не могла. И потому не ответила на его письмо, как впрочем не отвечала на письма и других ребят.

Лувсан прислал второе письмо, такое же длинное, только, пожалуй, с большим количеством многоточий и восклицательных знаков. Но и оно осталось без ответа. Лувсану ничего другого не оставалось, как перестать писать.

А может, ему, живущему вдалеке от родной земли, нужно было всего лишь теплое слово участия? Кто не знает, как тоскует солдатское сердце о родных краях.

Однажды Тулга, новая подруга Алтан-Цэцэг, зная о письмах Лувсана, спросила:

— Тебе не кажется, Алтан, что ты поступаешь жестоко?

— Нет, не кажется.

— А парень он, судя по письмам, умный и добрый.

— Возможно…

Алтан-Цэцэг ждала писем от Максима и верила, что они придут.

Верила, ждала и писала. Писала много, чуть ли не каждый день. Это был ответ, но ответ на… не полученные письма друга, дневник не дневник. Скорее всего, пожалуй, письмо, которое постоянно увеличивалось, письмо с продолжением.

В своем письме Алтан-Цэцэг старалась насколько возможно подробно рассказывать о прожитых днях, о событиях, о встречах, о новых друзьях-товарищах, о радостях своих и печалях. Она мечтала: как только получит от Максима весточку, сразу же отправит ему целую повесть о своей жизни.

Что там было за тонкой войлочной стенкой юрты — хлестал ли ночной ливень, гулко ли ударял ветер, словно кто большими кулаками колотил по юрте, и юрта от этого вздрагивала, стучали ли копыта испуганного кем-то табуна лошадей — не все ли равно? Ее ничто не отвлекало. Она смотрела перед собой — сквозь предметы, сквозь стенку юрты, сквозь ночь — куда-то далеко, далеко. Она была как бы в замкнутом кругу, в который никого не пускала, была наедине с ним, с Максимом, и слышала только его голос.

На столике беспокойно метался светлый язычок свечного огарка.

Иногда просыпалась подруга Тулга. Сонно потягиваясь и зевая — «Ой, какой сон не доглядела!»— спрашивала:

— Ты все еще не спишь, Алтан?

— Не сплю, Тулга.

— Все думаешь о нем и все пишешь ему?

— Все думаю и все пишу.

— Счастливая ты, — поворачивалась на другой бок, усмехалась. — Ну, пиши… как тот летописец из «Бориса Годунова»: «Еще одно последнее сказанье — и летопись окончена моя…»

И тут же засыпала.

Письмо-дневник Алтан-Цэцэг

1

Здравствуй, далекий мой друг Максим!

Вот уже несколько дней я нахожусь на самом краю монгольской земли — в сельскохозяйственном объединении «Дружба», где мне придется жить и работать. Подъезжая к поселку, я пыталась разобраться в непонятном чувстве какого-то тревожного ожидания и грусти. Не сразу, но поняла: тревожное ожидание — это то естественное чувство, которое возникает, видимо, у всех, кто встречается с новым и незнакомым. Появляются сто вопросов: как тебя встретят, как сойдешься с людьми, как пойдет твоя работа? Ну а грусть — о прошедшем и привычном.

Поселок маленький: рубленый домик-конторка, десятка два юрт, какие-то стайки-котоны. Люди все заняты своей работой. До меня никому нет дела. В душе — разочарование, тоска смертная, одиночество. «Зачем приехала?» Подумалось: «Отцу бы написать». Но как напишешь? На прощанье отец сказал: «Слезливых писем не пиши. Не маленькая».

Под вечер из степи приехал председатель объединения. В контору прошел такой строгий — не подступись. Человек он не старый, почти молодой. Я уже знала, что два года назад он воевал в этих местах. Ото лба через бровь и всю щеку до нижней челюсти у него пролег красновато-фиолетовый шрам. Наверное, отметина войны.

Слова председатель не говорит, а рубит. Когда прочитал мое направление, рубанул:

— Ты — третья!

«Грубиян, — про себя отметила я. — И сердитый верблюд».

Верблюдом назвала не случайно. Если разозлишь верблюда, то своего обидчика он наказывает плевками.

Во всю стену председательского кабинета висит школьная карта Советского Союза, точно такая же, как в кабинете отца. В простенках — портреты Ленина и Сухэ-Батора. Тоже как в отцовском кабинете.

— За неделю до тебя приехали сын Ванчарая, ветеринар и учительница Тулга из Улан-Батора. Жить будешь с Тулгой, четвертая юрта от конторы.

Председатель нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу. Потом хмуро спрашивал о совсем необязательных вещах и надолго замолкал, о чем-то раздумывая. Во время пауз я думала о Ванчарае-младшем. Какая злая ирония: придется работать рядом с человеком, которого в техникуме не могла терпеть.

Мои невеселые мысли прервал резкий, как удар кнута, председательский голос, от которого я вздрогнула:

— Война! Война идет! От моря до моря. Фашисты рвутся к Москве, к Ленинграду!..

И поднялся. Мне стало неловко, вроде я в чем-то была виновата.

— Работать надо! От зари до зари. И чем возможно — помогать! — и председатель показал на карту Союза.

«Хороший вы человек, Самбу», — вдруг подумала я и, наверное, улыбнулась, потому что он тут же хмуро спросил:

— Чего смешного?

— Работать будем! — весело ответила я, и на душе стало легко, даже радостно. Сразу же прыг-скок — к реке.

Река была тихая, задумчивая, с отблесками закатного солнца. К воде склонялись плакучие ивы.

Максим, помнишь:

Выходила, песню заводила,Про степного, сизого орла…

На глаза, кажется, слезы набежали.

24 августа.

2

Из города привезли большую юрту. Ставили ее торжественно. Председатель Самбу и парторг Жамбал крепкими сыромятными ремнями связали все двенадцать решетчатых звеньев-ханов. Потом на ярко-красных жердях-унях подняли круг-тоно. Остов одели в кошму. Поверх обтянули тонким белым брезентом. У входа на шесте подняли государственный красно-синий флаг. Внесли в юрту и расставили тоже привезенные из города столики и скамейки. После этого председатель объявил:

— Школа готова!

Подозвал Тулгу, добавил:

— Принимай, хозяйка!

В тот же день рядом поставили еще три юрты шестиханные, юрты-общежития. В них будут жить дети чабанов и табунщиков, постоянно работающих в степи.

Тулга объехала все стоянки животноводов, переписала детей-школьников. Теперь ей остается ждать начала занятий.

На второй или третий денься поехала на молочную ферму знакомиться с доярками. Тулга напросилась со мной.

Ферма — несколько юрт и коровник — стоит в десятке километров от поселка, на высоком берегу Буир-Нура. Когда выехали на берег — дух захватило от простора. Озеро цветом похоже на небо — такое же голубое и где-то там вдали сливается с небом. Некрупные волны тихо и ласково плещут на золотые буир-нурские берега, напоминающие чем-то прилегших отдохнуть верблюдов. А может, и в самом деле это верблюды? Пришли из далекой пустыни усталые, попили воды дай прилегли. Пусть подремлют…

Мне стало немножко грустно. Захотелось плакать. Здесь на берегу Буир-Нура родилась моя мама. Вспомнила стихи Нацагдоржа о матери:

… Красавица степей монгольскихМеня ты пеленала, мать.Руками белыми своимиМне колыбель качала, мать.Ты голосом своим чудеснымМне тихо напевала, мать,Словами мудрыми своимиМеня ты научила, мать…

«Мама, мама… Здесь же, в прихалхингольской степи, ты закончила свой путь, не дождавшись, когда к твоей дочери придет сказочный батор с Севера. Пришел он, мама! И ушел…»

Тулга принесла в ладонях буир-нурской воды и плеснула мне в лицо. «Не грусти, не тоскуй», — и рассмеялась. Славная девушка Тулга.

…Подходя к коровнику, я услышала песню. Молодой девичий голос звенел так задорно и с такой страстью, что я невольно остановилась в воротах и залюбовалась. Девчонка, бросив мимолетный взгляд в мою сторону, с еще большим азартом продолжала песню, в ее маленьких руках быстрее заходила огромная лопата. Певунья убирала навоз.

Но вот закончилась песня. Девушка рукавом смахнула капельки пота со лба и оперлась подбородком на черенок лопаты. В темных живых глазах — любопытство и вопрос: «А ты зачем сюда приехала? Не песни ли слушать?»

— Весело работаете, — от души похвалила я.

Девушка смутилась: малиновая краска залила ее круглое и смуглое лицо с припухшими губами. Она щурилась на ярком солнце, и от этого взгляд ее казался озорным.

— Цогзолма работает веселее!

Цогзолма… Какое прозрачное и теплое имя. В нем есть вкус ветра и степи. И еще — трепет огонька. Цог — огонек.

Я поглядела на маленькие, еще не успевшие загрубеть руки, на огромную лопату, на кучу подобранного навоза, невольно спросила: