Кони пьют из Керулена - Григорий Кобяков

«Девочка выходит в путь», — с грустью и радостью подумал Лодой. И мысленно благословил ее, как принято благословлять исстари: «Пусть счастливой будет твоя дорога, дочь!»

Собраны и уложены в дорожный чемодан вещи. Взяты учебники — могут пригодиться на первых порах. В чемодан легла фотография матери. В кармане — путевка-направление в «Дружбу» — далекое сельскохозяйственное объединение на Халхин-Голе. Что еще? Кажется, все. Впереди — дорога и новая жизнь. Самостоятельная. Подумаешь о ней, и дух захватывает, как захватывает у ребенка, которого впервые посадили на лошадь, дали в ручонки повод и сказали: «Ну, трогай!» И восторг, и радость, и жуть!

Тревожил и немного омрачал настроение предстоящий разговор с отцом. И все же Алтан-Цэцэг набралась духу.

— Папа, я хочу рассказать…

Давно ждал отец этого разговора и хотел, чтобы дочь начала его сама.

— Если считаешь нужным, — Лодой вдруг почувствовал, что волнуется. Он низко наклонил голову, и присел к столу.

Заволновалась и Алтан-Цэцэг, густой малиновый румянец обжег шею.

— Весною во время шургана я нашла в степи занесенного песком и снегом русского солдата. Он был чуть жив.

И, ничего не тая, уже спокойно рассказала о Максиме и о себе.

Отец молчал. Он вдруг вспомнил тот клочок халхин-гольской земли, на котором лежал израненный, вспомнил русского солдата, совсем молодого парня, который не думая, что сам может быть убит, вытащил Лодоя из-под огня японцев, спас его. «Молодец, дочка! Ты вроде вернула отцовский долг», — с благодарностью подумал Лодой.

За окнами стремительно сгущались сиреневые августовские сумерки. Предметы в доме — шифоньер, книжный шкаф, стулья, цветы — теряя свои очертания, расплывались. Скоро мягкая темнота, словно ночная птица, накрыла и обняла отца и дочь своим широким крылом.

— Папа, у меня будет ребенок….

— Я это знаю, дочь. Мне доктор сказал… — Лодой тяжело поднялся со стула. Подумал: «Как ей не хватает сейчас матери». Тихо добавил:

— Ты самостоятельный человек, Алтан.

У Алтан-Цэцэг с души свалился камень — она «самостоятельный человек!» После этого короткого разговора с отцом, умным и добрым, она вдруг почувствовала себя свободной, как ветер-степняк, и счастливой, как песня.

«Максим, ты слышишь?»

Сна бросила руки за шею, сцепила их в замок под затылком, запрокинула голову, закружилась по комнате и радостно, от всей души, впервые за много недель, запела:

Ой ты, песня, песенка девичья,Ты лети за ясным солнцем вслед…

В дверь постучали. Вошла соседка — Лидия Сергеевна Леднева. Лодой пригласил ее на праздничный ужин, устроенный по случаю отъезда дочери. Переступив порог, гостья в нерешительности остановилась:

— Думала, застану слезы, а тут песня. Хорошо.

Ужин удался на славу: и хозяева, и гостья были в том радостно-приподнятом настроении, какое бывает, когда за столом собираются близкие люди. Лодой, наблюдая за Лидией Сергеевной, про себя отметил ее завидную выдержку. Он знал, что муж Лидии Сергеевны на фронте, а вести с фронта шли худые. Лишь изредка на лице гостьи, в ее темных глубоких глазах мелькала тень сильной тревоги. «Ранняя густая седина, — отметил про себя Лодой, — не бывает при беззаботной и безоблачной жизни».

Прощаясь, Лидия Сергеевна преподнесла подарок Алтан-Цэцэг: кораблик-парусник. Напутствуя сказала: — Пусть ветры странствий наполняют паруса…

Часть вторая

Алтан-Цэцэг получила письмо от Лувсана, ее однокашника по техникуму.

Лувсану ни одного дня не пришлось поработать по своей специальности. Еще до окончания техникума, почти накануне государственных экзаменов, его призвали в армию и направили на учебу в Высшее военное училище, в Советский Союз. Провожали парня всем техникумом. Мальчишки завидовали. А Лувсан не скрывал радости. Лицо счастливца блестело, словно смазанное растопленным бараньим жиром.

Лувсан разыскал ее адрес. И вот письмо — длинное и немножко сумбурное.

«Милая Алтан, здравствуй!

Во-первых, позволь мне от всей души поздравить тебя с успешным окончанием учебы и, во-вторых, пожелать попутного свежего ветра.

Вспоминаю наш техникум — всех ребят и девчонок. И так живо представляю себе одну картинку, одно событие, что кажется, произошло все вчера. Мы сидим на ревсомольском собрании. Обсуждается проступок Ванчарая-младшего, сына высокого начальника. Он избил девушку за то, что она не захотела с ним дружить. Не могу понять таких типов вообще. Ну, как можно угрозами или кулаками заставить дружить человека, который тебя не уважает. Не те времена. Русские говорят: «Насильно мил не будешь».

Па собрании я наблюдал за тобой. Сколько в тебе было негодования, презрения и боли оттого, что на свете есть еще такие подлые люди. Ты, помню, назвала Ванчарая-младшего нойоном-князьком и предложила исключить его из ревсомола и выставить из техникума. Из ревсомола его исключили, а в техникуме оставили.

Ну, ладно, все это между прочим.

От ребят узнал, что ты живешь теперь на Халхин-Голе — на самом краю нашей родной монгольской земли и работаешь в «Дружбе» — сельскохозяйственном объединении, названном в честь победы, добытой в жестоких боях два года назад. Почетно это!

Я не спрашиваю, что заставило тебя ехать так далеко от дома — долг или желание посмотреть другие места. Наверное, не ошибусь, если скажу: и то, и другое.

Прихалхинголье — это не то, что, скажем, Восточная или Южная Гоби, где зимой собачьи морозы, а летом от жары плавится само небо, где нет воды и постоянно дуют свирепые ветры, нагоняя тоску. Не зря старики говорят: чем родиться в Гоби человеком, лучше родиться в Хангае быком. Впрочем и неуютная Гоби — наша родная земля. И нам, может быть, даже нашему поколению придется осваивать и обуздывать эту самую Гоби, Если, конечно, не помешают враги. Кстати, не беспокоят ли они? Время сейчас такое, что от них можно ожидать самого худшего. Самураи!

Ладно, это между прочим.

В новой обстановке тебе — сужу по своему маленькому опыту — приходятся, видимо, туговато. Незнакомые люди, незнакомые места и прочее. Советую по-дружески: будь, как всегда, терпелива и бодра. Ты это умеешь. Не вешай нос. Ну и, конечно, не задирай его сверх нормы. Держись с людьми просто. Дружи с ними Русские говорят: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Хорошо иметь друзей, много друзей. А из них самого-самого бесконечно дорогого, который лучше всех.

Имеешь ли ты такого?

Если не имеешь, то жди, обязательно жди. Он появится. В тебя, милая Алтан, в техникуме многие влюблялись, только ты почему-то не замечала…

Не тоскуй. К черту тоску! Ну, это я, видимо, зря пишу. Ты всегда была человеком веселым и жизнерадостным. Таким, полагаю, и осталась.

Дорогая, Алтан! Ребята пишут, что ты долгое время болела. Что с тобою случилось? И еще: что ты никому не пишешь писем. Обижаются на тебя.

…Вот сейчас я почему-то вспомнил твой шарфик голубой. И открытые с длинными-длинными ресницами глаза. И песни, которые ты любила и умела петь. На душе сразу стало тепло, на стихи потянуло. Будет время — обязательно напишу стихи о девушке, уехавшей в далекую, далекую степь — к синему Баир-Нуру, к неспокойному Халхин-Голу. Девушка живет у реки с тальниковыми берегами в маленьком поселке. Девушка тоже маленькая, а вот сердце у нее большое. Над головой ее, над берегами реки, изрытыми окопами, над холмами с братскими могилами постоянно шумят ветры, в которых звучит песня. Девушка прислушивается. Она слышит голоса павших на поле брани. Павшие завещают построить на этих берегах новую, счастливую и красивую жизнь. Девушку зовут Алтан-Цэцэг — Золотой Цветок… Мне приятно сознавать, что на свете есть… Золотые Цветы.

А теперь одну строчку о себе, о своей жизни. Учусь в большом и красивом городе Союза. Занятия, идут нормально: без передыху, по многу часов. Время так велит. Мои русские друзья о страшно трудной курсантской жизни говорят непременно с шуткой-прибауткой: «Через день — на ремень, через два — на кухню!» Так и живем. Завидую я русским парням — они какие-то двужильные. И неунывающие. Готовы заниматься сутками, только скорее бы закончить училище, только скорее бы в бой. Тут и убеждаешься: таких людей никакой враг не победит.

На этом заканчиваю письмо. Желаю много удач в работе. Желаю счастья.

До свидания

С приветом будущий летчик и твои друг Лувсан».

Алтан-Цэцэг и Лувсан не были близкими друзьями в техникуме. Правда, не встреться на пути-дороге Максим, возможно, они и нашли бы друг друга. А сейчас поздно. Алтан-Цэцэг не приняла дружбы Лувсана. Не могла. И потому не ответила на его письмо, как впрочем не отвечала на письма и других ребят.

Лувсан прислал второе письмо, такое же длинное, только, пожалуй, с большим количеством многоточий и восклицательных знаков. Но и оно осталось без ответа. Лувсану ничего другого не оставалось, как перестать писать.