Цена тишины - Ольга Устинова

Я вспомнил и темнота показалась мне невыносимой тяжестью. Мой правый глаз был навыкате. Горло едва пропускало воздух.

«Вставай, герой», сказал Тригер. «Садись за стол», и, встав с кровати, включил электричество.

Мне было не подняться. Ноги и те опухли. Он доволок меня до стула и втолкнул в деревянное кресло. Сам сел за стол напротив. «Тебе пора прекратить валять дурака», сказал он мне. «Дел много. Ты задержался в детстве. Совсем не мыслишь. Нет у тебя выхода. И не будет».

Преодолевая спазм в опухшем горле, я спросил тихо: «Что ты хочешь?»

Он ответил печатным словом: «Чтобы ты стал моим рабом».

Я сказал, растягивая слова от боли: «Даже если бы я притворился, я бы не смог. Это мне чуждо. Не раб я тебе, Тригер. Не создан для этого».

Он рассматривал меня какое-то время, подперев кулаками щеки. Потом вздохнул и сказал: «Так. Одевайся. Едем».

«Куда?» спросил я.

«В госпиталь. В психушку. Смотри – глаз потеряешь. Эйтаним тебя ждет. На прощание я тебя еще пару раз придушу. В воспитательных целях». И снял ремень с бляхой с брюк. «Ложись».

Я вяло махнул рукой: «Врядли я жить буду. Тебе срочно понадобился мой труп?»

Он засмеялся: «Разжалобить хочешь? Жалости от меня не жди. Ну, как хочешь. Пошли».

На улице светало. Шатаясь, я плелся за Тригером. Он остановил раннее такси. Бросил шоферу: «Эйтаним». И мы поехали.

«Вот и все», подумал я. «Снова жизнь. Не удалось отделаться от треклятой». Как ни странно, я радовался утру, как будто только что родился и оценил все живое вокруг.

За окнами такси мчались на нас горы. В это утро не было солнца и горы глазели зло на букашку-машину. Мы покинули Ершалаим. Холодный воздух из открытого окна обливал меня живительным душем. Я испытывал удовольствие от воскрешения. Тригер поглядывал на меня и усмехался.

В госпитале, в приемной, сидели в ожидании вновь поступающие. С дрожащими коленями я опустился на стул. Тригер плюхнулся рядом. Ждать пришлось долго. Меня мутило. Болел глаз. Тригер поднял указательный палец, сказал назидательно: «Помни. Без лишних слов. Ты повесился. Я тебя спас».

Я кивнул головой на распухшей шее. Было все равно. Может быть здесь я укроюсь на какое-то время от этого чудовища Тригера.

* * *

Сидели, у меня начались галлюцинации-видения из пережитого, как будто я шел через них именно в этот момент. Я стонал.

Совсем недавно, в Сепулькре – церкви гробницы на Голгофе, куда мы прогулялись с Изабеллой, обломок древней скалы шел насквозь здания, выступая на втором этаже. Было темно, горели факелы, чадя. Я вздрогнул от наития, попятился, наступил на скалу пятками за спиной и почувствовал как дрожит под ногами скала, готовая расколоться опять, через две тысячи лет. «Очередное распятие» пошутила Изабелла. «Христосик ты наш», «Ничего, мы тебе крылышки подрежем».

Внизу, на первом этаже, у гроба Господня, я без сил опустился на колени, закрыл глаза и увидел себя как схему энергетических каналов в моей плоти. Впрочем, это могло быть мое астральное тело. И по этим путям пробиралась черная пуля – маленькое ядрышко, выпущенная кем-то из братьев-масонов. Стрелок Дверной, наверно.

Изабелла сказала: «Остался жив, значит, чего-то ради».

* * *

Теперь, маразмируя в прихожей Эйтанима, я думал: «Чего же ради?»

Нас позвали в комнату приемного покоя. Меня раздели по пояс, осмотрели. Я рассказал печальную историю как повесился, и как меня спас сердобольный Тригер. Почему-то сестра поглядывала скептически. Доктор недоверчиво экзаменовал отекшее синее горло. Сказал, открывая чистую историю болезни: «Будем лечить».

Тригер встал и сказал жалобно, чуть не с слезами в смеющихся очах: «Доктор, я сделал что мог. Помогите дураку».

Доктор смерил его изучающим взглядом. Похоже, обмануть его было трудно. Практика Эйтанима.

В палате, умытый в душе и переодетый в больничное, я наконец уснул на белоснежной крахмальной постели. Как провалился в крутой овраг своих несчастий. Одно за другим они освещали мой измученный мозг, и я пытался их понять в полубреду.

Несколько дней назад вдруг компания сделалась озабоченной. Бравые ребята шептались по углам гостиной, или прохаживались, обсуждая что-то приглушенными голосами. Дверной с Левушкой куда-то исчезли. Я расслышал из разговора мимо проплывающих: «…Завтра утром…»

На следующее утро Эллочка встрепенулась и запела жаворонком, упаковывая рюкзак: «Просыпайся, милый, едем на прогулку». И сказала таинственно: «Нас здесь быть не должно».

Мы сели в автобус и отправились, по словам Эллочки, в монастырь Святой Екатерины. «Женский монастырь», щебетала Эллочка, «мужчин не пускают. Но хорош снаружи. Увидишь – не пожалеешь».

Прошел час езды. И мы у циклопической кладки монастырских стен. Поросшие зеленым мхом, они подымались на уровне трех метров, полого от земли.

Эллочка позвонила в колокольчик у вделанной в стену железной двери. Открывшая монахиня сделала ей жест войти. Эллочка помахала мне прощально ручкой, прокричала: «Тебе принесут кофе». Я улегся на сложенный из камней и ровный сверху забор и уставился в кроны лип, проливающих на меня так любезный моему сердцу душ солнца. Я сосредоточился и мысленно призвал Святую Екатерину. И она объявилась на мой клич. Высокая, чуть согбенная в плечах, в белом балохоне и с капюшоном на голове. В руках молитвенник и четки. Она проявилась у дерева напротив меня, воздушная, готовая растаять. Она смотрела на меня с выражением горя на бледном лице и сострадания. Я содрогнулся и спросил ее мысленно: «Что же такое мне предстоит?» Она медленно прочертила для меня в воздухе крест и начала таять. «Подожди!» я вскочил на землю. Но она исчезала, осталось слово во мне, от нее посланное «страдание».

Открылась дверь в стене храма, и старушонка в балохоне с капюшоном, согбенная, притащила мне на подносе чашечку крепчайшего кофе. «Спасибо» сказал я и, взяв поднос, поклонился. Она ушла, испарилась, также с поклоном.

Горячий кофе я проглотил залпом, вкушая аромат. Поставил на поднос и на кладку забора. Екатерина меня взбудоражила. Вместо покоя я ощутил сильное возбуждение и страх перед тем, что мне предстояло.

Открылась дверца и выпорхнула Эллочка: «Милый, мы идем побродить по древнему кладбищу», – объявила она. Кладбищенские могилы оказались холмиками с каменными стеллами в головах. Стертые надписи на латыни остались для меня загадкой.

Неожиданно Эллочка вынула из рюкзака свою фотографию, разжилась карандашем и надписала на ней свое имя. Фотографию положила на плиту и придавила камнем. «В знак того, что я здесь была», объявила она. Я понял, что она страхуется от какой-то опасности. Умная, однако. Что они там затеяли?

«Обратно мы пойдем пешком