Арена - Никки Каллен

— В нём живёт его первая роль? Это же бред, Анна…

Утром я отправилась искать того священника, отца Валентина; «может, отоспишься? ты ужасно выглядишь»; но мне было всё равно, как я выгляжу. Лишь бы это была я… В церкви шла служба, я спряталась на последнем ряду, кого-то отпевали; стояли родственники, все сплошь женщины, в чёрном, в вуалях с мушками и с перьями, будто начало века; гроб вынесли, все вышли, и служка, тонкий, изящный, как клевер, мальчик, начал гасить свечи; «скажите, отец Валентин здесь?» «да», — ответил мальчик и не удивился моему лицу, словно каждый день к ним приходили еле выжившие в катастрофах.

Отец Валентин не узнал меня:

— Да, чем могу помочь?

— Вы не узнаёте меня?

— Нет, извините.

Я девушка, с которой вы повенчали Венсана Винсента. Его вы, надеюсь, помните?

Он побледнел, сжал мне руку, точно поскользнулся, сел и посадил рядом на скамью.

— Боже. Это… это Дамиан сделал с вами?

— Да, отец Валентин.

— Это ужасно, — он сгорбился, схватился за спинку соседней скамьи. — Простите, мне плохо…

— Кому хуже, мне или вам, отец? Почему вы не сказали мне, почему не сказали: беги от него, он дьявол.

— Он… он давно пришёл ко мне, просил помощи, он знал, что с ним… Я провёл обряд изгнания, но это не помогло. Он оставлял у меня вещи чтобы переодеться, и собаку.

— Вы знакомы и с тем и с другим?

— Да.

— И кто же вам больше нравится?

— Вы жестоки, потому что вы молодая.

— Потому что у меня разбито сердце. Почему вы не отговорили меня?

— Я увидел, что он счастлив… Он сказал мне, что полюбил вас с первого взгляда, вы смелая и чистая, и, наверное, это поможет. Дамиан не способен на любовь. Он тщеславен, любит вещи, но не людей.

— Но как же вы могли… Любовь — это же не аспирин. Вы чудовище, сродни Дамиану, — вырвала свою руку из его большой, худой и тёплой, убежала; так я и не узнала, что за человек был этот отец Валентин, откуда он, какой священник, и как им стал, и что случилось с ним дальше; но церковь его была всегда открыта — это говорит о том, что он готов был ко всему: и к свету, и к мраку — настоящий человек…

Прошел почти месяц; я отлёживалась у Анны, Анна же набрала мне книг в библиотеке по списку; «тяжёлые какие, — вся такая в мини-юбке, высоких сапогах, — а парней-то симпатичных в библиотеке нет»; я засмеялась, ойкнула, губа до сих пор болела, ещё у меня треснул зуб, оказывается; если бы не боль, иногда не дававшая мне спать по ночам, как лунный свет кому-то, — то Венсана словно и не было в моей жизни. Я положила книгу на пузо, поставила рядом вазу с вафлями, в глубине квартиры зазвенел телефон. «Анна, возьми, мне лень»; она собиралась в ванную, потом на свидание, подошла голой, побледнела: «это он»; «кто?» «Венсан; возьмёшь?» Я думала и думала, а она всё держала трубку, высокая, красивая, потом топнула ногой: «мне холодно»; и я протянула руку за телефоном: а вдруг я больше никогда его не услышу… «Невероятно, он помнит, как меня зовут, он сказал: "здравствуй, Анна"», — ушла она в ванную потрясённая, всё-таки он был главным героем, а она — эпизод…

— Привет.

— Привет.

— Это я, Венсан.

— Я знаю.

— Как твои дела?

— Учу экзамен.

— Тёти-Пандорин?

— Да.

— Он очень сложный…

— Немного.

— Сложный. Я сижу в твоей комнате и читаю твои книги. Ты такая умная. В них столько всего.

— Приятно.

— Просто он не может зайти в твою комнату.

— Дамиан? Ты его видел?

— Да, сначала в этом чёрном зеркале, а потом в коридоре. Дамиан… Забавно. У него имя моей первой роли.

— Считается, от неё ты и сошёл с ума.

— Я понял.

Потом молчали долго, а в трубке щёлкало, словно мы были не в одном городе, а очень далеко друг от друга, три дня на поезде, и ещё автобусом…

— Жозефина? Ты здесь?

— Да.

— Скажи… Ты ко мне не вернёшься?

— Нет.

— Почему?

— Мне страшно.

— Мне тоже страшно. Но ведь ты любишь меня?

— Да, я очень сильно люблю тебя.

— Так почему же это не помогло?

— Я не врач и не священник. Я обыкновенный человек.

— Одни мои опекуны отдавали меня врачу. Он ничего не нашёл. Сказал, что это они параноики. Они были очень верующие и увидели во мне дьявола. Врач сказал, что это их предубеждение из-за той роли… А священник… Я пришёл к отцу Валентину, попросил помощи, всё рассказал ему. И Дамиан пришёл к нему, будто почувствовал… И он не помог. Ему не хотелось. Он радовался власти над нами. Дамиан нравился ему больше, чем я. С ним он вёл долгие беседы о Боге и дьяволе. А я… я обыкновенный человек.

— Прости меня, Венсан. Но я не могу.

— Я понимаю тебя, милая. Но ведь ты любишь меня и всегда будешь любить?

— Да.

— Жозефина… а ты выйдешь ещё потом замуж?

— Не знаю.

— Скажи «нет».

— Нет, не выйду.

— Жозефина, ещё обещай, что будешь много путешествовать, тратить денег, поездишь по Африке на джипе, купишь книг, целую библиотеку, и драгоценностей. То, чего у нас не было.

— Обещаю.

— Ну ладно, пока.

— Прощай. Венсан.

— Прощай, Жозефина.

Утром Анна пошла брать газеты, потом на кухню, пить под них чай, и закричала; я подумала: мышь, одна у нас уже была; съела все крупы; мы её поймали в клетку, пушистую, отнесли в зоомагазин; «ты чего орёшь?» «нельзя, не смотри на это»; конечно, я выхватила из рук; там была фотография, а что на ней — и не поймёшь сразу: Венсан выпрыгнул из окна. Огромные заголовки чёрным и красным, словно агитационные плакаты: мол, бросайте курить, бей буржуев. Ужасно. Это было окно моей комнаты. Всякие подробности: разбитое зеркало, разбитые вещи, одежда вся в краске… Мои родители мучили-мучили меня и бросили, потому что я молчала как партизан. Это была настоящая война, холодная и мировая. Кто я такая? Жена Венсана. Без детей, восемнадцать лет всего, а мне досталось огромное наследство. Я потратила его так, как обещала; сдала экзамены, окончила университет, получила свои кандидатскую и докторскую, побывала во всех странах по карте: на джипе, на яхте, на велосипеде; и у меня огромная библиотека, Вавилонская; с лабиринтом, витражами, как в книге Эко. А замуж я больше не вышла. Не потому, что обещала, а потому, что никто из парней мне так и не понравился. Венсан был само совершенство. А этот Дамиан… казалось, что Венсан придумал его сам в детстве, которое прошло очень одиноким и знаменитым, — чтобы было с кем болтать и тратить эти деньги. Каждую субботу я ходила на ужин к его последним опекунам, узнала, что их было почти тридцать — и никто-никто из взрослых не удосужился с ним поговорить; замечали какие-то странности, или что-то случалось, неприятное, как запах горелого, — всё-таки Дамиан вылазил, как морщины; заминали, шептались и передавали по рукам. Гаспар Хаузер… Я собрала его детские вещи по всем, с кем он жил — «Вы его жена? О-о…» — хоккейные клюшки, коньки, клетчатые рубашки, белые свитера, джинсы с дырками, пальто и куртки, в карманах какие-то записки, фантики, скрепки, есть даже школьный дневник, в пору, когда он пытался учиться, и пара тетрадей по математике, с рисунками — острый профиль соседа; и множество детских фотографий, на одной он с чёрной собакой… Хранится это всё у меня в коробках на антресолях; никогда не вытаскиваю, не плачу, просто положила лаванды, багульника и берегу — историю, как расписанный от руки антикварный ёлочный шар. Только ваша статья заставила меня расплакаться, тронула, как потерянная варежка; так не бывает, подумала я, кому-то он ещё интересен; села и написала это длиннющее письмо. Удачи вам, молодой мой мальчик, пусть ваша жизнь будет необыкновенной. Жозефина Моммзен».