Страсти Евы - Анна Пань

− Ты уже такой тве'рдый, − елейным голоском мурлычет Белинда, сжимая в ладони мой покорно пробудившийся член.

− Так займись делом, − резко скидываю я ее руку. − Ртом. Используй свой болтливый рот.

− Я все сделаю, как ты любишь, только не то'ропи меня, − блудливо ластится она передо мной и так и сяк. − Позволь 'расслабить тебя п'релюдией?

− Какая еще на х** прелюдия?! − раздраженно закатываю я глаза. − Завязывай с наркотой, не то растеряешь последние мозги.

У барной стойки топчется притихший «заказ».

− В чем дело, дамы? Я плачу вам бешеные деньги не для того, чтобы вы ломались, как рабыни на невольничьем рынке. Раздевайтесь и ласкайте друг друга. Вперед.

С полуприкрытыми глазами я расслаблено откидываю голову на спинку кресла, освобождаясь от всех терзающих мою зачерствевшую душу мыслей. Из-под опущенных ресниц я неотрывно наблюдаю за тем, как смело трогают друг друга отборные девочки из эскорта. Горячо − другое дело… Рефлекторно беря за волосы ублажающую меня Белинду, я склоняю ее ниже к своим бедрам. Она старается изо всех сил, со знанием дела обрабатывает мой член. Болтливый рот молчит − то, что надо… Я перехожу к иррумации и сам направляю ее голову, как мне больше нравится. Отвратно, что должного результата разрядка так и не приносит. Напряжение в теле не перестает давить на ребра. Будь проклята беспозвоночная гнида, что завелась во мне и сосет и сосет из меня кровь, изъедая все мое нутро! Воистину придет тот день и тот час, когда я слечу с катушек!

Паршивое настроение мне окончательно портит Белинда − она лезет с лаской к моему рубцу на скуле. По лицу у меня прокатывается такая волна отвращения, что я резко отстраняю ее от себя и пресекаю неуместную ласку стальным хватом за запястье:

− Какого черта ты творишь?!

Извивающиеся вокруг шеста близняшки сбавляют обороты, но Белинда заискивающе улыбается им − мол, небольшая семейная размолвка.

Играть на публику я не настроен, в моем прищуре возгорается опасное огненное свечение:

− Не смей дотрагиваться до моего лица!

− Но я только…

− Ш-ш! − велю я ей замолкнуть, продолжая сжимать ее белеющее на глазах запястье. − Ты забылась. Я не терплю диалоги и пререкания. Ясно тебе?

− Ясно, − исправляется Белинда с ложной эмансипированной стойкостью, на ее щеках появляются пятна скрытой агрессии.

Я выпрямляюсь во весь рост и закладываю руки в карманы брюк. Размеренность жестов, что неизменно мне сопутствует, непреднамеренно усиливает заложенную в мои поступки подачу: придает мне как благородства, так и налет самой настоящей бесчеловечности. Смотря на Белинду сверху вниз, поскольку она все еще стоит на коленях, я прицениваюсь к ее возможным действиям. Следующий промах обернется для нее полнейшим крахом. Любые мои забавы, какими бы безобидными они ни казались вначале, длятся до поры до времени. В итоге дело принимает крутой оборот: начали за здравие, кончили за упокой. «Зверь» − за глаза окрестили меня в Ордене, но Белинда прекрасно знает, что наречение «Зверь» отражает лишь одну микрогранулу сути того, с кем она подписала контракт.

− У нас гости, − вмешивается в мои мысли таинственное сообщение Влада. − Зацени, Гавриил, кто пожаловал на бал.

«Разорви меня черти, кареглазый запретный плод!» − с треском свалившаяся на мою голову порция сложностей вызывает у меня краткий приступ немоты. Ева… девочка моя, зачем ты здесь? Воистину не хватало, чтобы апофеозом моего личного ада стал показной пафос Никиты. С Евой нам не суждено быть вместе, точно так же, как не суждено быть вместе непорочному ангелу со жгучими карими глазами, живущему на небесах, с падшим ангелом, обитающим в проклятом раю.

В прошлый раз я совершил самое настоящее святотатство, затеяв крайней степени сомнительную мистерию на столе, которая в конечном итоге чуть не подвела меня под монастырь. До сих пор я затрудняюсь ответить, что за демоны вселились в мою голову, коль скоро я дошел до того, что распял Еву прямо на обеденном столе. Балансируя на грани добра и зла, я всерьез намеревался провести с ней воспитательную иррумацию, которая, надо прямо сказать, кардинально отличается от кормления из ложки. Мой рассудок окончательно помутился, когда я, словно сорвавшийся с цепи одичалый зверь, накинулся на беззащитное робкое создание и грубо изнасиловал ее невинный рот своим грешным языком. Другой вопрос, Ева беспрекословно подчинялась. Мне думается, она не меньше моего хотела, чтобы я полноправно владел ею. «Владеть Евой» − в контексте настоящего времени словосочетание звучит гораздо лучше.

«Что за ересь у тебя в голове, Гробовой?» − гневаюсь я на себя, ощущая воскрешение сексуального голода. Брюки у меня в промежности уже натянулись до предела, грозятся лопнуть по швам вслед за цепями мечущегося по клетке подкожного цербера. Как специально, бегунок на молнии безжалостно врезается в уздечку моего раздувшегося тяжелого члена. Грязная похоть злит и дразнит сочным куском мяса истекающего голодной слюной исчадия ада. Простреливающие все мое тело импульсы отдаются аж в голове, прямо как какая-нибудь ноющая зубная боль.

«Разрази меня гром, рассудок близок к краю!» − до боли скрежетнув зубами, я топлю стопкой водки стучащие в голове вереницы отягчающих грязных мыслей, где я бессовестно вкушаю кареглазый запретный плод. Воистину горбатого могила исправит. Необузданное либидо и так доставило своему покорному слуге массу проблем. Растление сестры Никиты увенчается тем, что нагроможденная проблемами жизнь полетит ко всем чертям.

К черту, история с Лизой Андерсен ни в коем веке не повторится. Безвинная жертва больше не захлебнется собственной кровью в кровавой мясорубке. Адская машина не пощадит никого. Слепоглухонемой комбайн дробит кости богачам и нищим. Кровавый шлейф тянется по дорогам городов и стран. Безродная кровь кровавыми слезами умывает стонущую землю. Всюду одно сплошное кровавое месиво.

Воистину такими темпами прислужники Тьмы заколотят последний гвоздь в гроб моего тонущего в крови рассудка.

В приглушенном красном свете золоченых люстр я вижу Гавриила Германовича. С величием короля на троне он восседает на черном стеганом кресле из лака у забитого яствами стола. По беспокойным глазам я определяю, что его душевное состояние близко к критической отметке. На приличном расстоянии от него пируют и просматривают биржевые сводки бородатые братья Крестовичи. Еще дальше, около подиума с пилоном, томно зовет на оргию видная кованая кровать с помятыми простынями.

Гавриил Германович прослеживает мой взгляд, и кромешная тьма его зрачков полностью затапливает синюю радужную оболочку. Вне всяких сомнений, мы сейчас думаем об одном и том же − о мистерии на кровати.

− Не бойся, Ева, без твоего согласия кормить из ложки не буду, − здоровается он фривольным комментарием и с дворянской выучкой делает пригласительный жест рукой в сторону лакированного дивана.

− Спасибо за гостеприимство, − учтиво отвечаю я за нас с Юлей.

− Но вызывающая к доске школьная форма вынуждает оставить нимфетку после уроков, − заканчивает приветствие Гавриил Германович, напряженным взором нескромно прогуливаясь по моей фигуре. − Воистину, Ева, ты вырядилась, прям как мой любимый персонаж из документального фильма про любовь.

− Старалась специально для вас, Гавриил Германович, − скованно сглатываю я по завершении прямого репортажа с моего тела.

Ни с того ни с сего на лицо Гавриила Германовича ложится маска гнева.

− Надо бы тебя хорошенько высечь за «евротур», − срывается резкое замечание у него с языка. − Чтобы ты знала, в стенах Клуба взыскательные клиенты удовлетворяют сексуальные прихоти. Маленьким девочкам здесь не место. Ты еще совсем ребенок, Ева. Тебе давно пора на горшок и в люльку.

− Я не трехлетний ребенок, которого надо кормить из ложки, − стойко защищаю я себя, нервно теребя дужку очков. − Вы уже забыли, в какие «добродетельные игры» играли со мной на кухонном столе? Во время мистерии на столе вас не заботил мой возраст.

С минуту-другую в вип-комнате витает предгрозовое затишье, во время которого Гавриил Германович, не расставаясь с сумрачным настроением, опустошает рюмку водки.

− Давайте не будем портить друг другу праздник, − сознательно иду я на компромисс, пригубляя кисло-сладкий мартини. − Я приехала в Клуб веселиться, а не ругаться.

Гавриил Германович отчего-то злится пуще прежнего и, опуская локти на колени, подается вперед вместе с леденящим сообщением:

− Заинтересовалась наемником, которого я казнил в лесу, не так ли?

От прямого попадания в десятку я теряю все ориентиры и мысленно сползаю под стол к его шикарным черным туфлям.

− Не ваше дело, − смело бросаю я, то ли от перенапряжения, то ли от безрассудства.