Это моя дочь (СИ) - Шайлина Ирина

— Бабушка моя шьёт, — сказала замотанная в шаль продавец, я из под шали только розовый нос и видела. — Десяток их был, вчера всех разобрали сразу, а эти сидят, как заколдованные. Вас ждут, наверное.

— Меня, — согласилась я. — Ждут.

Не торгуясь купила обе, бережно завернула в хрусткую бумагу, усадила себе в рюкзак. Пусть я и не могу до конца этого осознать в полной мере, но дочки у меня две. Значит и кукол две надо, ведь я той малышке ничего ни разу не подарила…

Сдавило грудь спазмом скорой боли, задышала ровнее, торопливо стёрла выступившие слезы. Хорошо не будет уже никогда, но жить я просто обязана — ради Дашки.

— Всё нормально? — спросила женщина из под шали.

— Нормально, — кивнула я. — Спасибо.

Уже в поезде достала кукол, расправила складки платья, полюбовалась ими. Подарю одну Дашке, а потом все ей расскажу. Она маленькая, но имеет право знать. Она поймёт. Она знает силу моей любви к ней.

Ощущение дежавю меня настигло поздним вечером. В вагон ресторан я не пошла, поэтому на станции, где стоять двадцать минут, выскочила купить себе пирожок. И поняла — я там была. Стояла вот так же, жевала пирожок, испуганная и взъерошенная, не знающая, что со своей жизнью дальше делать. Одной рукой всегда придерживала живот, словно его возьмут и просто украдут у меня. А там…там внутри меня все готовилось к сильной боли, которая должна была настигнуть меня уже этой ночью.

Я стою, снег кружится падает красивыми, как в кино, хлопьями, мужики курят, говорят о чем-то громко, смеются. Я стараюсь избегать мужчин, но в этих агрессии нет — только усталость после долгого пути, радость от того, что наконец можно выйти и покурить. Думаю о себе шестилетней давности. Пирожок в горло не лезет, во рту — горечь. Прошлась по маленькому вокзалу, на ступенях, у облупившейся статуи с отбитым носом, спит бродячая дворняжка.

— Пирожок будешь? — спросила я.

Она гавкнула, соглашаясь, а потом осторожно взяла его зубами у меня из рук.

В поезде я попыталась спать, но это что-то из категории фантастики. Лежу, на верхней полке. Свет приглушен, слышно, как дышат люди, кто-то храпит, кто-то бормочет растерянно во сне, словно мамку потерял и зовёт её. Пахнет едой и множеством человеческих тел. И мне начинает вдруг казаться, что поезд тот же самый. Тот же самый вагон. Это не так, но отвязаться от этого я не могу. Дышать тяжело, буквально заставляю себя делать каждый вдох. На очередной промежуточной станции подавляю соблазн выскочить из поезда и просто дойти пешком. Даже живот начинает болеть, тянуть судорогой схваток, что были шесть лет назад…

Из поезда, уже глубокой ночью, когда он наконец прибыл, я буквально выпала. Дышу громко, хрипло, кожа покрыта нездоровой испариной. Проводница посмотрела на меня презрительно, как на последнюю пьянь. Плевать. На все, на всех, на весь этот мир.

На улице уже восстановила дыхание. Умылась в вокзальном туалете, остро пахнущем хлоркой и дешёвым освежителем воздуха. Город небольшой, чистенький, даже нарядный — таким я его и помню. Здесь на вокзалах не бывает бомжей, и сам вокзал маленький, один зал всего…Хорошо, что не закрыт на ночь. Пристраиваюсь на лавке, в углу, за колонной и сижу до утра, то пытаясь читать сливающиеся слова на информационном табло, то проваливаясь в сон.

Утром снова дешёвый кофе. Нашла в соцсетях местную группу, по типу купи-продай. Сделала несколько звонков, и уже в восемь шла смотреть жилье.

Дом был старым. Лет сто, не меньше, а может и больше. Но он не был дряхлым. Скорее — гордым, красивым стариком, прожившим жизнь, за которую ему не стыдно. Высокая крыша, тёмные бревна, ни на одном из них ни трещины, резные наличники на окнах.

— Здравствуйте, — встречала меня пухлая розовая хозяйка, пышащая теплом, как булка только из печки. — Мы сыну в свое время отгородили угол, большой уже, что бы жену привёл. Две комнатки да кухня, дом то у нас большой… Да он в город уехал, вот и пустует его часть. Сдаём. Чаще, командировочным, на карьер…

Дом и правда огромный был. Обошли его, отходя в сторону от входной веранды. Здесь — ещё крыльцо. Коридора нет, только небольшой тамбур для тепла, входишь на кухню сразу. Она — светлая. Есть маленькая гостиная, которая мне не нужна, и спальня, с высокой кроватью и горой подушек.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Отлично, — кивнула я. — У вас и останусь, не буду ничего смотреть больше.

— Сейчас я вам белье чистое принесу, я его и нагладить с утра успела, — обрадовалась хозяйка. — Душа нет, но баню муж каждый вечер подтапливает, а туалет вон дверка из кухни…

Она ушла, я села на кровать. Хорошо тут. Вот когда заберу Дашку, почему то я думаю об этом без если, то увезу из города, и будем жить где нибудь в таком месте. Чтобы старый дом, тропинки зимой в снегу, баня…

Сбросила рюкзак. Куколок поставила на трельяж, тяжёлый, советский ещё. Отошла, полюбовалась. За спиной скрипнула дверь. Хозяйка тоже смотрела на кукол.

— По дороге купила, — сказала я.

— Красивые… У вас две дочки?

— Да, — осипшим голосом согласилась я.

Хозяйка сдернула с кровати плед, умело и быстро застилая постель безукоризненно чистым бельём.

— А где они?

— С папой, — выдавила я, понимая, что разговор этот продолжать не могу. — Вы идите, с пододеяльником я и сама справлюсь…

Глава 23. Демид

— Сегодня приедет твоя мама, — не подумав ляпнул я.

Глаза Даши разгорелись. Не улыбнулась даже, бросилась к окну, позабыв, что оно выходит на другую сторону. Прилепилась к нему лицом, осознала свою ошибку и понеслась в коридор — в доме она уже вполне прилично ориентировалась.

— Постой, — крикнул я, но девочки и след простыл. Бросился за ней, догнал в несколько широких шагов, подхватил на руки. — Ты не поняла. Другая мама, не Ольга. Настоящая.

Даша замерла. Закаменела даже, не зная, как на это реагировать.

— Ты обещал, что мама вернётся.

— Да, но сегодня приедет не она. Черт, я не знаю, как тебе все это объяснить.

Даша старалась не плакать при мне, словно это было слишком личным. Словно я не был достоин её слез. Но сейчас не стерпела, глаза заблестели, слеза прочертила влажную дорожку по щеке.

— Хочешь, в приют поедем? — с надеждой спросил я.

— Не хочу. Маму Олю хочу! Поставь меня на пол!

Я осторожно поставил её на пол, сразу унеслась к себе в комнату. Дверью хлопнула, маленький бунтарь. И няни-то сегодня нет — наш психолог посоветовала хоть один день в неделю проводить только вдвоём. Допроводились. Постучал, открыл. Сидит на подоконнике, только ещё зашторилась.

— Только не глупи, — попросил я. — Пожалуйста.

— Вот хочу и буду.

Хотя бы отвечает — и то хорошо. В аэропорт поехал шофёр, опять же по причине отсутствия сегодня няни. Я жду Настю, и даже понять не могу, волнуюсь или нет. Как-то все…состояние Даши беспокоит куда больше.

Настя изменилась. Это не сразу бросается в глаза, изменения неуловимы, но они есть. Вошла. Тоненькая, хрупкая, невысокая — куколка. Звонко процокала каблуками бросившись мне навстречу, уткнулась лицом в грудь. Заплакала. Глажу её по волосам, она ревет тихонько.

— Демид, — наконец еле слышно сказала она. — Я уже не верила… А ты нашёл. Спасибо.

Я поневоле думаю о том, что добиралась она до нас четыре дня. Что Ольга пешком бы за это время прийти успела бы. Что обнимается стоит со мной, а Ольга полетела бы к ребёнку.

— Устала в дороге? — спросил я.

— Немного…скажи пусть чаю заварят со свежей мятой и лимоном.

Сняла шубу и растерянно обернулась, потом на меня посмотрела.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Часть прислуги распустил, я же не жил здесь. Осталась охрана да необходимый минимум. Давай сюда шубу, я повешу.

Чай принесли уже через десять минут. В прозрачной чашке с витыми узорами плавают листья мяты — красиво. И пахнет, кажется, весной, хотя новый год на носу, а следом и до дня рождения дочери…дочерей, рукой подать.

— Я не черствая, — сказала Настя. — Я просто боюсь, Дем, так боюсь.