Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

— Почто вламываетесь в монастырь женский, да еще посреди ночи? Безбожники!

Парень не дал выговориться женщине, оборвал:

— Отворяй, раненый у нас!

Монашка хлопнула задвижкой, затворив окно, и, причитая вслух, засеменила за игуменьей. Игуменья уже степенно спуска­лась по каменным ступеням. Ветер трепал бархатную накидку, отороченную куницей. С крыши что-то сорвалось и, просвистев в воздухе, ударило о землю где-то за стенами. Игуменья пере­крестилась и тихо шепотом прочла молитву.

В прямоугольнике просветца, в дрожащих отблесках пламени на парня глядела уже другая женщина. Глаза ее смотрели спо­койно, строго, как бы насквозь, пытаясь выхватить и выставить наружу все существо.

Парень нутром угадал высокий чин женщины и сказал уже не так требовательно, но настойчиво:

— Открой ворота, матушка! Не довезем ведь далее...

Собравшиеся за ее спиной монахини зароптали. Игуменья, полуобернувшись, прикрикнула:

— А ну тихо вы! Лучше бы псам костей кинули, чтобы успо­коились!

И приказала:

— Открывай!

Ворота нешироко приоткрылись. В пляшущем и трескучем от ветра свете факелов тяжело было разглядеть, кого доставали из возка и перекладывали на носилки. Четверо ватажников осто­рожно внесли раненого.

— Стойте!

Игуменья забрала у парня факел и поднесла к лицу раненого, слегка нагнулась, чтобы посмотреть. Раненому было лет сорок или около того. Слипшиеся от крови волосы лоскутами раскинулись по изголовью. По ране через лоб проходила широкая повязка и уже было не определить из чего и какого цвета она была. Лицо раненого показалось как будто знакомым.

Парень, видать, натерпевшийся этой ночью, в удачу уже не очень верил — боялся, что развернут. Посмотрят, подумают и отправят восвояси, а раненый много крови потерял, может не доехать в такую бурю до следующего ночлега. Спешно пошарив у раненого на груди, парень достал серебряный крестик на кожаном гайтане и поднес ближе к свету:

— Он крещеный, во!

Игуменья, не отрывая глаз с чела раненого, спросила:

— Кто таков?

— Купцы мы, русские. А это батька мой.

Игуменья отдала факел. Распрямилась.

— Ладно, несите, — и добавила, обратясь к сестрам: — По­кажите им мою келью!

— Матушка игуменья... — попытались возразить монашки: негоже чужого незнакомого человека в монастырь принимать, да еще и в келью самой настоятельницы!

— Я сказала уже! — резко оборвала игуменья.

Купечьи люди сами уже раскрыли ворота как им нужно, загоняли лошадей во двор, разгружали возы. Подгоняли друг дружку: быстрей, быстрей!

— Куда?! Не рынок вам здесь, выметайтесь отсюда!

— Разреши, матушка. Куда мы сейчас? — Начал было парень, но осекся, понял, что и так уже о многом попросили. Повернулся к своим, крикнул через ветер:

— Давай, неси все обратно!

Игуменья плотней закуталась в накидку. Поинтересовалась:

— Что произошло с вами?

— Да вот, разбойники напали. Немного их было, мы и отбились-то без труда, только отцу стрелой кровеносную жилу перебило...

Парень щурил слезящиеся от пыли глаза.

— Сейчас куда?

— В городе где-нито заночуем, чего уж...

Игуменья оглядела растерянно сновавших ватажников, неожи­данно омягчела:

— Ладно, оставляйте поклажу и убирайтесь.

Купечий сын в пояс поклонился игуменье, поблагодарил и снова заорал своим, перекрикивая ветер:

— Оставляй все! Уходим!

Едва за русскими затворились ворота, небо раскололось яркой молнией, ударила в придорожное дерево. Гром тяжелым молотом ударил по земле. Господи, пронеси! Ветер стих, ливень крупными слезами застучал по кровле монастыря.

Освободившееся из ночного плена солнце обошло уже пол­неба и протиснулось лучами в узкие окна монастырской кельи. Купец открыл глаза. С удивлением вдохнул удушливый запах воска и книг, оглядел выбеленные известью сводчатые стены. Припомнил, что с ним произошло. Скорее всего он сейчас в Плиске — городе церквей и библиотек, или где-нибудь недалеко, только вот где?

Обок ложа на простой дубовой скамье сидела девушка. Купец, проморгавшись, разглядел ее. На вид ей было лет семнадцать, может по боле. Из-под темного плата через плечо и на грудь змеилась темная коса. Холодного зеленого цвета глаза умно смотрели на купца из-под черных тонких бровей. Пожалуй, девушку можно было назвать красивой. И купец, расспросив, где он находится, не выдержал и спросил, ворочая тяжелым непослушным языком:

— Неужто святая обитель не обошлась бы без такой краса­вицы?

Девушка сверкнула в улыбке ровным рядом зубов. Щеки окрасил легкий румянец смущения.

— Господь выковал для каждого из нас цепи судьбы и не в нашей воле их разорвать.

Купец, улыбнувшись в ответ, возразил:

— Люди сами куют свою судьбу, а Бог лишь помогает или мешает нам.

Он попытался приподняться, но слабое тело не хотело слу­шаться. Девушка помогла ему, поправила изголовье.

— У меня нет молота и наковальни. Они остались у тех, кто делал мое будущее.

Голос у нее был низкий, слегка певучий. Слова она произ­носила не торопясь, лаская слух. Говорила как с равным, без раболепствия, но с уважением к прожитым годам.

Раненый с интересом присматривался к ней. Он был не просто купцом. Он добывал сведения, покупал нужных людей в Болгарии и Византии, кроме этого был купеческим старшиной в русском городе Вышгороде. Всю жизнь он привык общаться с людьми и хорошо понимал их — это пришло с годами и опытом. Его ценил князь, ценили бояре. Чтобы стать своим в христианских странах он принял крещение. И прожил жизнь не зря, не пустив по ветру талан, переданный ему богами.

— Как звать-то тебя?

— Еленой.

Девушка не заметила, как вздрогнул купец, и не смутилась, не отвела глаза под вдруг ставшим жестким и серьезным его взглядом. Наоборот, смотрела прямо и открыто. Обратилась к купцу:

— Я пойду, скажу игуменье, что наш гость очнулся.

Скрипнула тяжелая дверь. Купец, устроил поудобней голову, устремил взгляд в потолок. Он всё же попал туда, куда направ­лялся. Мысли крутились в голове, пытаясь объять великое дело которое долго готовилось и вот уже почти было устроено. Да, все решается деяниями многих людей и влечет за собой цепь неот­вратимых событий. Еще недавно Византия дрожала под ударами болгарского царя Симеона. После его смерти болгарский стол занял его сын Петр, которому далеко было до славы и доблести его отца. Как всегда в таких случаях нашлись люди, обратившие слабую натуру правителя в собственную пользу. Петр поспешил замириться с Византией, обратив в прах начинания своего отца. Точнее, это сделали бояре, которые в этом имели свои выгоды. За молодого царя отдали в жены Ирину — дочь Христофора — соправителя византийского императора Романа. Петр в благодар­ность получил все регалии базилевса, чего так тщетно добивался Симеон, и положил начало лишению Болгарии самостоятельности и государственности. Иногда чего-то добиться войной гораздо выгоднее, чем миром.

Бояре начали избавляться от возможных наследников болгар­ской знати, имеющих право на престол. Та самая девушка Елена была родственницей и Симеону, и византийским императорам. Ее мудрый и уже почивший отец отдал дочь на воспитание в монастырь, дабы, оградив от злобного кипящего страстями мира, сохранить ей жизнь. Некогда Михаил узнал об этом от болгарских друзей и сообщил Свенельду. Воевода смотрел дальше и глубже многих и ухватился за мысль породниться с благородными до­мами. Началась долгая осторожная игра с тайными пересылками и подкупами. Не было, как по обычаю, пышной засылки сватов с подарками — дабы никто не смог помешать намечающейся свадьбе.

Снова скрипнула дверь. Вошедшая игуменья пододвинула к себе небольшую скамью, на которой ранее сидела девушка. Охнув, села. Кости уже не те, что в молодости, с каждым годом все тя­желее даются движения, а ежели вот так погода меняется — хоть в гроб ложись. Купец добродушно улыбнулся. Игуменья, оправив на коленях свиту, молвила:

— Ну, здравствуй, Михаил! Давненько мы с тобой не виде­лись!

— И тебе поздорову, матушка Мария! — ответил купец.

— Да здоровье не то уже, — отмахнулась игуменья, — ты-то, смотрю, все маешься, места никак себе не найдешь?

Михаил молчал, да Мария и не ждала ответа.

— У нас, видишь, что в Симеоновом царстве происходит: ромеи понаехали, торг перенимают, армян с собой понавезли, ведут себя как хозяева. Попы ихние наших в церкви теснят, народ от того в вере некрепок становится, а что, если в церкви, как в миру, все происходит? Того и гляди ересь какая-нибудь родится! Богумилы [3]уже ходят по Карвунскому краю, а чёрный люд благоволит им не из-за веры, а чтоб ромеям да Петру хоть как-то досадить.