Виктория - Ромен Звягельский

Волны, впитавшие этот звук, заплескались у ног двух рыбаков, умиротворенно поджидающих плотвичку, стоя на берегу.

— В лагере стреляют, — констатировал толстый немец, что сидел на самодельном сундуке, сбитом им специально для рыбалки, с мягким ковриком на крышке, чтобы мягче было сидеть, — опять кто-то бежал.

— Наверное, лова не будет, — двусмысленно сказал второй, высокий, с длинным обвислым зобом, как у пеликана, очевидно, страдающий болезнью щитовидки, — впрочем, я о рыбе, — поправился он.

— Фроляйн Роза была вчера на мессе? — поинтересовался первый, поднимая из воды грузило и пытаясь поймать поплавок для того, чтобы сложить удочку.

— Она пригласила меня сегодня на пирог. Будут ее родственники: сестра с детьми и этот молодой Ауфенштарг, ее свояк. Не знаю, стоит ли давать ей повод думать…Такое время…Того гляди пошлют на фронт, под русские пули…

В это время толстый, одетый в неудобную бежевую униформу какого-то местного клуба, с изображением белоглавого орла на рукаве, окончательно опутал леской удочку, зацепился ею за прибрежный камыш и начинал испуганно искать виновного в порче лески.

— Черт их дери, — наконец, раздраженно выругался он, — как они мешают мне спокойно жить. Как же от них избавиться! Эти постоянные побеги, эта стрельба! Эрих, вы можете войти в воду?

Эрих Тоггард дернул головой, отчего зоб его задрожал, и посмотрел на свои высокие резиновые сапоги. Он несколько замешкался, но легкий порыв ветра сам собою распутал леску и отцепил ее от осоки, что сняло с него напряжение.

— Так что вы мне посоветуете? — Вновь заговорил он, легко собрав свой скарб, — Может отменить помолвку, что-то я далеко зашел.

— Вера, — проговорил его штандартенфюрер Поппер.

Эрих поднял тонкие длинные брови, вытянул шею и стал казаться еще выше.

— Вера, молодой человек должна быть у вас. Откладывать свою жизнь, значит — сомневаться в исходе войны. А это уже простите…

— Но, штандартенфюрер, вы же сами настаивали на том, чтобы я не отлучался с территории даже в увольнение.

Они шли по узкой улице, которая, если бы дома были чуть выше, сделалась бы сырой и темной, как некоторые улицы Стокгольма или Рима. Брусчатка была выложена по диагонали, острые углы ее неприятно кололись через подошву. Эльба блестела за деревьями алыми волнами, по приобретенной на службе привычке на всякий случай оборачиваться, глядя на эти яркие искрящиеся блики, Эрих закрывал от боли глаза.

Они сели в автомобиль и Эрих повез штандартенфюрера Поппера в сторону лагерей. Начальнику лагеря «Фогельгезам», что значило в переводе с немецкого «Птичье гнездо», нужно было срочно выяснить, почему стреляли, и дать соответствующие указания, в случае, если и в самом деле снова совершен побег в его лагере.

— Не могли подождать до понедельника, — ворчал он всю дорогу, имея в виду заключенных.

Эрих вел сегодня машину сам. Водитель был бы лишним на прогулке. Они ехали по старой Лейпцигской дороге, во все стороны от которой убегали ровные, как планшет землемера, поля. Машина успела остыть, небо тускнело и больше не угнетало жарой.

Хорошо бы тревога оказалась ложной — он рассчитывал сразу же вернуться в город и отведать Розиного пирога. Роза была уроженкой Торгау, жила одна, так как брат и отец ее были на фронте, а мать давно умерла. В пригороде на частной ферме жила ее старшая сестра. Марта смогла выйти замуж, и тут же нарожала троих своих детишек, дабы не забыть воспитательские навыки.

Эрих начал ухаживать за Розой четыре месяца назад. Он приметил ее на фабрике среди вольнонаемных. Она была прехорошенькая, светловолосая и пухленькая, как розанчик. Как потом оказалось, и дома у нее было все обустроено в розовых тонах. Роза призналась, что обои, гардины и обивку мебели она поменяла уже после отъезда мужчин на фронт. Это был кремовый, бисквитный, карамельный дом, так и стремящийся способствовать обольщению. Эрих не сразу понял, что девушка не строгих правил. Все ее рассказы о детстве и семейных традициях, свидетельствовали о строгом пуританском воспитании барышни.

Но оказалось, что это не мешает девушке страстно желать обзавестись муженьком и использовать для этого все возможные средства и объективные события, например, войну. Точнее военных, оказавшихся по воле судьбы в этих малонаселенных краях, но чтобы не ниже фельдфебеля.

В этом звании было нечто притягательное. Отец Розы всю первую Мировую провел в окопах, имел несколько наград, даже побывал под Верденом, правда еще когда там шли позиционные бои, но фельдфебеля так и не получил. На то была, по его словам, объективная причина — война закончилась. За это он изредка поругивал кайзера, хотя и был его страстным обожателем. Роза так толком и не поняла, за что же отец поругивал кайзера: то ли за то что война закончилась, то ли за то, что тот не дал ему фельдфебеля, но то что это звание должно быть у каждого немецкого солдата, рассчитывающего занять достойное место на новых восточных землях, она усвоила четко.

На фабрику Эрих приезжал три раза в неделю, когда было его дежурство. Он отвечал за отправку туда пленных женщин.

Лагерь был женским, и девушки, для которых жизнь закончилась перед воротами лагеря «Фогельгезам» в основном прибыли из России. Правда, в отдельных бараках жили француженки, голландки и прочая второсортная европейская шваль.

Правда, и среди них встречались аппетитные самки. Одна, очень юная, с каштановыми волосами, была особенно желанной, потому что казалась самой неискушенной и незащищенной. Фельдфебель Эрих Тоггард, любимчик полковника, искренне верил, что осчастливит любую женщину, которой ему удастся помочь, за очень небольшую кратковременную услугу.

Машина остановилась взвизгнув тормозами. Хвост пыли всю дорогу летел за машиной, наконец догнал ее, застилая видимость. Левая угловая вышка давно сообщила о приближении хозяина. В лагере начали наводить порядок.

Прежде всего дежурные по казармам пробежали по длинным деревянным коридорам, стуча в комнаты офицерского состава. Оттуда быстро выбежали несколько девушек, которых те же дежурные развели по баракам. Офицеры, одергивая форму, высыпали встречать шефа, что только выдавало в них готовность загладить некую вину.

Офицеры любили полковника. Вернее, им нравился сам факт того, что именно этот недотепа ими руководит. Это был человек неприспособленный к руководству, потому что не умел контролировать подчиненных, не догадывался на чем его могут надуть, не предполагал, где он бывает смешон, где ненавистен. Он просто не чувствовал таких тонких материй. Он мог наорать, мог поднять руку на подчиненного, он мог бросить, отворачиваясь: «Расстрелять!». Он всегда отворачивался, когда отдавал этот приказ. Но чаще ему приходилось списывать человеческие единицы, после таких вот выстрелов, которые он слышал сегодня на пляже, в Торгау.

— Что тут происходит? — многозначительно спросил Тоггард, вылезая из машины и огибая ее, чтобы открыть дверцу командиру.

Черты его лица были весьма правильными, отточенными, без единого изъяна, и поэтому казалось, что он не то чтобы некрасив, но неинтересен внешне; как говорила Роза, без изюминки.

Открыв дверцу и встав за ней, Поппер посмотрел поверх машины, предупреждая взглядом своего приятеля подполковника Бродзена, остававшегося сегодня за главного, что он кое-чем встревожен.

— Ну, ну, ну, — нетерпеливо поторопил штандартенфюрер, — вам был задан вопрос.

— Никаких происшествий, штандартенфюрер, — ответил Бродзен, — все спокойно. Звонили из управления снабжения. Машина с провиантом будет не завтра, а в среду. Вот — все.

— Где-то стреляли. Никаких происшествий?! Стре-ля-ли, — произнес он по слогам, — Я — слышал. А вы — нет?

— О! Господин штандартенфюрер! Обычный выстрел в воздух. Заключенные расшумелись. Снова лезли на ограждение. Обычный выстрел.

— Значит, все-таки у нас.

Полковник Поппер никогда не был на фронте. Его прислали из тылового госпиталя, куда он попал после обстрела Мюнхена американцами. До этого счастливого дня он был куратором детских исправительных заведений Германии.

Он контролировал каждый выстрел в округе, хотя нельзя было сказать, что он огорчался, если кто-нибудь из заключенных погибал. Просто сам выстрел из оружия вызывал в нем шоковое состояние, преклонение перед человеческой мыслью, создавшей столь страшное неодушевленное орудие, отбирающее жизнь. О, это было для него непостижимым — человеческие жизни были в его ведении, и он мог распоряжаться ими, как хотел. Он мог конструировать их, забавляться с ними, как кот с полуживой мышкой, он мог принять решение относительно прекращения той или иной жизни. Эта людская податливая глина была в его руках и он мял ее, как хотел, то сжимая, то размазывая по земле.