Виктория - Ромен Звягельский

Он закрыл глаза. Он всегда закрывал глаза, когда пел, чтобы не спутать слова. Дальше текст песни шел сам собою, как и перебор пальцев, мозг его отключался от происходящего, но главное было — сначала закрыть глаза. Он отдавался звуку гитары и собственного голоса, как потерпевший кораблекрушение отдается поддерживающим его пластам водной стихии и неведомой спасительной деревяшке.

… Я встретил вас и все былое…

Неожиданно он почувствовал какое-то движение в комнате. Он открыл глаза и растерянно, не переставая петь «… в отжившем сердце ожило..»., изумленно посмотрел на Викторию.

Нет, она сидела не шевелясь, но внутри нее что-то происходило, какое-то движение, отразившееся на ее лице. Именно его и почувствовал Стас.

В глазах ее стояли слезы. Ее нижние веки наполнялись невесть откуда взявшейся влагой.

Лицо ее пошло пятнами, ясно стало, что мурашки бегут по ее спине и она того гляди разрыдается. Вдруг она высоко закинула голову и посмотрела на мужа наполненными слезами глазами, ища в нем понимание. Понимание чего?

Якоб поцеловал ее лоб и, закрыв глаза, кивнул ей, как кивают маленькому ребенку, когда агукают ему. Она и впрямь казалась беззащитной в эту минуту.

Азаров не прекращал петь, он впервые видел, как душа человеческая светлеет и преобразуется, как на глазах молодеет женское лицо. Может быть, впредь стоит петь с открытыми глазами…

Мелодия, то гортанными переливами поднималась вверх, то горными порогами спускалась вниз.

«… И се-е-ерцу стало так светло..».

Он еще напористее, еще страстнее запел второй куплет, и теперь уже смело смотрел на Викторию, по лицу которой текли тихие слезы.

Якоб, обнимая ее голову и прижимая ее к своей груди, больно зажмурившись, слушал песню.

Единение этих троих людей было таково, словно один электрический разряд сплавил их в единый монолит.

Он вошел в собор. Проходя величественные многоярусные ворота ощутил себя задавленным, маленьким существом, выходящим в Бесконечное.

Сразу повеяло холодом. Пройдя несколько дверей, оказался внутри собора, огромного полого космоса. Тихо переливаясь где-то на уровне верхних цветных витражей, играл орган. Зал был огромен. Все пространство заливал теплый цвет охры: резные стены, боковые кабины для исповеди, дальние и ближние кафедры епископа и бесконечные ряды скамеек — все было светлого дерева. Прихожан было немного — судьба всех Домских соборов такой величины. Перед ним шел проход, по бокам которого на расходящихся от него скамейках сидели молящиеся. Музыка прерывалась на несколько минут и епископ начинал читать молитву, высоким отеческим голосом, потом один какой-нибудь аккорд органа подхватывал его протяжное пенье, вступал невидимый хор детских голосов.

Азаров вспомнил ремарку из ахмадулинской «Сказки о дожде»: «Вступает хор детских голосов». Да, наверное, так.

Люди сидели к нему спиной. Опустив головы и в определенных местах мессы крестились. Он не посмел подсесть к ним, пошел вдоль стены, за столбами, поддерживающими купол.

Он оказался в каменном алькове, очевидно, первичной постройки, едва освещенном горками коротких толстых свечек. Он стал наблюдать за мессой отсюда, где звучание музыки было особенно пробирающим, а пещерный холод ударил его по пояснице и заставил задуматься о знаковости всего происходящего.

Он не думал ни о чем, просто смотрел из темноты на свет, в центральный зал собора, насквозь просвеченный перламутровыми лучами солнца. Какая-то женщина сидела ближе всех к нему. На груди у нее спал ребенок. Она крестила себя большими взмахами кисти, охватывая младенца.

Музыка внезапно взрыхляла спокойствие, так бурлящие волны порой врезаются в берег, ударяются, шипят и волнуясь отходят назад, выбрасывая вверх брызги, как лимонад или шампанское.

Он вышел из собора на свет вместе со всеми. По окончании мессы люди, сидевшие в зале, обнялись с соседями и поцеловались с ними. Это было для него непривычно, почти неприемлемо для его понимания.

Через два часа он встретился на большой соборной площади, рифленой, как морда бульдога, с Филиппом Дескитере, и тот повел его к своей машине.

Они заехали к Якобу в парикмахерскую и сообщили ему, что едут к морю. Стас предвкушал продолжение вселенских впечатлений и сгорал от нетерпения. Он обожал море. Филипп обещал беспокоившемуся Якобу доставить Станислава к ужину прямо на виллу.

По дороге они заехали в ту часть города, где не успел побывать сегодня Стас. Проехав по бульвару, уже прозрачному, серо-бурому, они повернули к центру и выехали на небольшую площадь. Там, возле стены дома, открывавшего улицу, стоял непонятный памятник. Скульптура напоминала метателя диска, уже распрямившегося и замахнувшегося, но вместо диска обнаженный, в некоторых местах покрытый изумрудной накипью, человек держал над головой отрубленную по сустав кисть человеческой руки. Сразу не различимые составные компоненты его пьедестала, также оказались сплетением рук и каких-то обломков. Стас даже усмехнулся.

— Это угроза? Или доброе пожелание всей пишущей братии хорошо делать свою работу?

— О! Можно и так, можно и так, — засмеялся Филипп, — Вы острый глаз. На самом деле нет. Это я вам расскажу. Это есть наша ледженда. Вам будет интересно.

Оказалось, что памятник поставлен герою старинной легенды римскому солдату Сильвио Брабо. Этот самый солдат победил великана Антигора. Вполне свойственная народному эпосу приморских стран легенда, о том, как некий великан заставлял платить непомерную дань всем шхунам, проплывающим мимо его владений. А тех, кто не платил, наказывал через отрубание рук.

— Это ближе по смыслу к деятельности налоговой полиции, — заметил Филипп. — Я хотел показать этот памятник специально перед тем, как ехать к морю. Вот этот солдат отрубил руку жестокому великану и забросил в реку Схелде. А знаете, как по-фламандски «рука?» Ханд. А «Бросить?» Верпен!

— Получается «Ханд Верпен» — Антверпен. А где тут у вас море?

Близость моря Стас ощущал всем своим существом.

Вечером снова пили грог и пели песни. Якоб, удалясь тихонько, возвратился держа в руках балалайку. Это сперва рассмешило Стаса. Он весело хмыкнул, так как и в Союзе воспринимал этот русский народный инструмент, как пережиток прошлого, навязываемый в концертах, которые обычно крутят перед телепередачей «Сельский час». А кто в Союзе любит смотреть «Сельский час?»

Виктория тоже улыбнулась, но улыбнулась мужу, предчувствуя его успех.

— Вы сейчас услышите, — Филипп нагнулся к Стасу, — что может вытворьят русская балалайка.

Жак пристроился на стуле, закинул ногу на ногу и согнул руку в запястье. Балалайка казалась маловатой для его длинных худых рук, но он обнимал ее, как младенца. Первая трель раздалась совсем неожиданно, она была долгой, чистой, Жак заиграл Свиридова.

«Боже, что он делает со мной!» — подумал Стас, покрываясь мурашками. Это была обычная реакция его организма на соприкосновение с талантом. «…Но откуда?!»

Девочки слушали игру отца, как слушают любимый урок в школе. Лидвина, из которой должна была выйти вскоре настоящая красавица, с длинными светлыми волосами, прореженными совсем белесыми прядями, улыбалась. Наверное, она обожала отца.

Через некоторое время, когда все уже вошли в сказочные ворота истинной музыки, разбрелись по звучащему то шумно, то тихо, баюкающему саду, раздался телефонный звонок.

Виктория поднялась и ушла в другую комнату, к телефону и, поприветствовав звонящего, надолго замолчала, только слушала. Якоб положил руки на балалайку, вены на кистях его вздулись, казалось это слепки с кистей какого-то гениального скрипача, так белы и совершенны были их формы.

Из комнаты донеслось несколько громких воскликов Виктории. Она всегда говорила громко и уверенно.

— Езус Мария! Да живите еще сто лет! О чем вы думаете!

Она обернулась и позвала жестом мужа, сказав в трубку:

— Ну, как же так! Ведь вы заплатили за нее целое состояние! Я не могу…

— Что там, Вика? Кто это?

Она прикрыла трубку рукой и объяснила шепотом по-русски, невероятно возбужденная и краснеющая от напряжения:

— Это баронесса Ильма, она хочет вернуть нам «Музыку».

Жак поднял брови. Дрогнув плечом, спросил только:

— Что ей не нравится? Они стали по ночам сходить с полотна?

— Дорогая Ильма, госпожа баронесса, — продолжила уговоры Виктория, — Я не понимаю, если она вам так нравится, зачем же лишать себя удовольствия. Может быть, вы неправильно поняли этот ваш голос предков.

Поскольку Виктория говорила на фламандском, Стас уже давно перестал вслушиваться, осторожно взял балалайку и пытался подобрать аккорды.