Жрица Анубиса - Жанна Хохлова

после себя, чтобы ты управляла мудрой рукой и при помощи дара, что есть у тебя, — напомнил ей отец.

Инпут насупилась и упрямо сложила руки на груди.

— Почему нельзя и так, и так?

Камазу улыбнулся про себя, отмечая ум дочери.

— Потому что Анубис никогда не прислушивается к тем женщинам, которые делят с ним постель, — увидев смущение Инпут, пояснил, — ты уже взрослая, чтобы знать о таких вещах, Анубис благоволит лишь тому, кто может острым умом доказать ему, что достоин управить его дела здесь, на земле, и ты одна из тех.

Девочка кивнула, но затем улыбнулась проказливо и вновь затянула:

— Ну, пожалуйста, я не буду стрелять ни в кого косточками, я буду послушной, я лишь хочу снова услышать его, — прошептала та благоговейно.

— Неугомонный скарабей, — с лёгкой улыбкой проговорил Камазу, — хорошо, готовься, после трапезы я проведу обряд.

Счастливая девушка упорхнула из его покоев. Насладившись их прохладой ещё немного, жрец неспешно прошёл в технические помещения, справившись об ужине и вине. А когда его глаза увидели праздничный стол в честь дорогих гостей, расположенный на крытой от солнца террасе, то Камазу удовлетворённо улыбнулся: ничто не должно было вызвать гнев у жреца Амон-Ра.

Ужин протекал в дружелюбной обстановке, за неспешным разговором, за распитием вина. Косей немного захмелел и разглагольствовал на отвлечённые темы ровно до того момента, пока девушку не позвали на подготовку к обряду. После этого тот словно подобрался, и хмель сошёл с него, как белый цвет с яблонь.

— Камазу, ты питаешься, как фараон, у тебя к столу жареная морская рыба, диковинные фрукты и салаты из овощей, сладости, которых в Египте и не сыщешь… — мягко, но глаза выдавали злобу и зависть.

— Чтобы тебя встретить, дорогой гость, — очень аккуратно и осторожно, делая кивок в его сторону, подмечая, как поджались губы Косея. — Тебя угостить, усладить, напитать, а в покоях ждёт тебя наипрекраснейшая из женщин этого храма.

Косей сощурил глаза, как будто не слыша ничего из посулов жреца.

— Есть у тебя дочь, — начал он, удовлетворённо улыбаясь, видя, как проступает испарина на лбу у Камазу, — и дар её — видеть богов, бесценный дар, дар, которого нет у ныне живущих… — он прервался, чтобы насладиться низким поклоном жреца, — и твои намерения и вправду прекрасны: она та, которая могла бы встать на твоё место…

— Могла бы? — озадаченно спросил жрец Анубиса, не понимая, к чему клонит, витиевато выражаясь, невнятный визави.

— Могла бы, если бы отцом был ты, — глаза, полные внутреннего удовлетворения, озорно заискрились, «любуясь» растерянностью, — и не отрицай, ты прекрасно знаешь, о чём я, ты нашёл её мать почти на сносях в пустыне, чудом выходив, назвав родившееся дитя своей дочерью, женившись на её матери…

— Что ты хочешь? — спросил тот сквозь зубы, понимая, что отрицать бесполезно, он откуда-то знал о происхождении Инпут.

— Отдай то, что не принадлежит тебе, — начал он и, ловя непонимание в глазах, продолжил, — отдай Инпут в жертву для обряда воскрешения Аменхотепа, тело которого ты готовишь к вечной жизни, пока душа его блуждает по лабиринтам загробного мира…

Камазу вскочил и, глядя на того с ужасом, давясь эмоциями, произнёс:

— Ты, верно, совсем спятил, Косей, невозможно воскресить то, что мертво!

— Для Амон-Ра это неочевидно, он может всё, я, как жрец, могу провести процедуру…

— Я подготовил фараона к вечной жизни, его душу ждёт суд Эннеады, — шепча, понимая, что разговаривает с сумасшедшим фанатиком.

— Это не имеет значения, кровь твоей названной дочери может оживить царя, — тихо, со священным трепетом и придыханием.

— Это невозможно… нельзя… — проговорил он, стискивая ладони в кулаки, — неслыханная наглость и дерзость — заявляться в храм и просить об убийстве…

Косей смерил того презрительным взглядом, медленно и грузно поднявшись.

— Жрец Анубиса, твоё служение умрёт вместе с тобой, держит на плаву тебя лишь одно: людям нравится божок, которому ты служишь, но Амон-Ра нужна полная и безоговорочная власть, без других богов, и ты либо присоединишься к нам, либо будешь низвергнут в забвение, тебе будет заказан путь в Царство мёртвых, и ты никогда не найдёшь покоя на житных просторах Осириса.

— Ты, верно, не слышишь сам себя, я не дам тебе убить свою дочь, — гневно.

— Конечно, нет, ведь ты сделаешь это сам, — видя, как тот задыхается от гнева, следя за движениями скул, смотря прямо в глаза, не испытывая ни капли стыда.

— Я не сделаю этого никогда, — твёрдо проговорил он, задыхаясь от беспомощности.

— Тогда это сделаем мы, и я не буду милосерден, как мог бы её отец, ведь я не целитель и не знаю, куда нанести удар, чтобы не было больно, чтобы смерть наступила мгновенно, — улыбаясь по-садистски, выворачивая тем самым душу у отца наизнанку. — Ты отдашь то, что не принадлежит тебе, для бога Амон-Ра.

— Если фараон узнает… — прошептал тот, уже понимая, что, пока его послание долетит до царя, его дочери уже не будет в живых.

— Фараон далеко и к тому же вне себя от радости, что его отец покинул этот бренный мир, глупец даже не догадывается… — Косей ухмыльнулся собственным мыслям, замолкая, не делясь своими планами. — Сделай это сегодня ночью, таинство проведу я, ты и твой храм устоит, Амон-Ра отблагодарит тебя, не тронув, ты будешь жить и служить своему богу.

— Я сделаю всё, что ты просишь меня, Косей, великий жрец великого Амон-Ра, сам, помощники мне не нужны, — склонился перед ним Камазу.

Когда он вновь посмотрел на Косея, его лицо было бледным, как будто в нём уже исчезла жизнь, как будто он умер в тот момент, когда согласился убить дочь.

Сумерки Древнего Египта. Завеса Анубиса.

Инпут тщательно выводила на руках узоры, теряя терпение и внушая самой себе, что это всё необходимо для наведения красоты и лоска.

«Если я его снова увижу… — улыбнулась, скрывая блаженное выражение лица от других девочек, готовящихся к обряду инициации очередной жрицы, рука дрогнула, зазвенев частыми браслетами из золота. — Я бы так хотела пасть ниц перед ним, уж я бы не задрожала, как те глупые курицы, когда их ведут за завесу, вот бы как-нибудь подсмотреть, что там… Четыре весны — это так долго, ждать долго, а вдруг он найдёт себе пару, полюбит земную жрицу, ведь это возможно или нет? Ведь это единственный бог, у которого нет спутницы, Бастет не в счёт, она ветреная богиня, он любит одиночество, или я чего-то не понимаю… Ну что там, за пеленой, куда уходит новая жрица, куда потом исчезает? — вопросы роились в юной голове совсем