Принцесса пепла - Лора Себастьян

рит со мной об отце. — Мы можем взять ее с собой в беседку и перевести. Наслаждайся солнцем, пока оно у нас есть.

— Но ты же не говоришь по-лаэрански, — хмурюсь я. У Кресс талант к языкам и литературе, в то время как ее отцу никогда не хватало терпения на чтение и изучение языков. Будучи лучшим воином кайзера и главой его армии, Тейн понимает толк в битвах и вооружении, стратегии и кровопролитии; книги и поэзия его мало интересуют, но он всегда стремится порадовать дочь. Мать Кресс умерла, когда Кресс была совсем маленькой, и теперь кроме дочери у военачальника никого не осталось.

— Я нахваталась немного по верхам: словечко тут, пара фраз там, — говорит подруга, небрежно помахивая рукой. — Но отец приказал одному поэту перевести часть стихов, так что остальные я кое-как могу разобрать. Ты же знаешь, как моему отцу нравится ставить других в тупик.

Говоря это, Кресс краем глаза наблюдает за мной, но я осторожна и держу лицо.

Я стараюсь не думать о том, как ее отец приставляет кинжал к горлу бедного, тощего поэта, и тот, дрожа, склоняется над работой; также я стараюсь не вспоминать о том, как много лет назад Тейн приставил кинжал к горлу моей матери. Я не думаю о страхе в ее глазах, не вспоминаю о том, как крепко она сжимала мою руку, не помню ее сильный, звонкий голос.

Если я начну обо всём этом думать, то сойду с ума.

— Ну, вдвоем мы быстро с ними разберемся, — говорю я с улыбкой, надеясь, что Кресс поверит в мою искренность.

Далеко не в первый раз я задаюсь вопросом: что случится, если при упоминании ее отца я не смогу сдержать дрожь, не стану улыбаться и делать вид, что

вовсе не он убил мою мать. Мне хочется верить, что мы с Кресс дружим уже достаточно давно, чтобы она меня поняла, но подобная уверенность для меня недостижимая роскошь.

— Возможно, там будет Дагмара, — замечает Кресс, понижая голос до доверительного шепота. — Ты пропустила ее... эффектное появление на званом обеде у графини.

Глаза подруги искрятся весельем.

«Мне всё равно. — Мысль приходит внезапно, точно пчелиный укус. — Мне наплевать, даже если Дагмара явилась на прием голышом. Всё это меня совершенно не интересует». Я заталкиваю эту мысль поглубже в подсознание, как поступаю всегда. Подобные мысли принадлежат не Торе, а звучащему у меня в голове голосу. Обычно это едва слышный шепот, который легко игнорировать, но порой он становится громче, и тогда возникающие у меня в сознании слова вырываются наружу. И тогда я попадаю в неприятности.

Я стараюсь полностью сосредоточиться на Кресс, на ее беззаботных словах, ее простых удовольствиях.

— Неужто ей удалось измыслить нечто более вызывающее, чем страусиные перья, в которые она нарядилась в прошлый раз? — шепчу я в ответ, и подруга хихикает.

— О, на этот раз всё оказалось гораздо хуже: она заявилась в платье из черного кружева, таком прозрачном, что было видно ее нижнее белье — или отсутствие такового.

— Нет! — взвизгиваю я, делая вид, что шокирована.

— Да! Говорят, она надеялась соблазнить герцога Кларенса, — шепчет Кресс. — Хотя не могу взять в толк, зачем ей это понадобилось. Он ей в отцы го-

дится, и от него несет гнилым мясом. — Подруга морщит носик.

— Полагаю, принимая во внимание долги ее собственного отца... — говорю я, растягивая слова, и выгибаю бровь.

Крессентия округляет глаза.

— Нет! От кого ты это услышала? — ахает она. В ответ я лишь многозначительно улыбаюсь. Кресс вздыхает и слегка толкает меня локотком в бок. — Ты всегда знаешь все свежие сплетни, Тора.

— Просто я внимательно слушаю, — отвечаю я и подмигиваю.

Я умалчиваю о причине такой внимательности, молчу о том, почему тщательно собираю все слухи: не могу же я сказать, что жду упоминания о мятежных жителях порабощенной Астреи, надеясь, что кто-то еще на свободе и однажды придет, чтобы меня спасти.

В первые несколько лет после Вторжения постоянно ходили разговоры о мятежниках-астрейцах, замышляющих нападение на кайзера. Каждую неделю меня тащили на капитолийскую площадь, секли кнутом и показывали разлагающиеся головы убитых бунтовщиков, насаженные на пики. Зачастую я знала убитых — то были Защитники, прежде служившие моей матери; эти мужчины и женщины совсем еще недавно давали мне конфеты и рассказывали сказки. Я ненавидела такие дни, а чаще всего ненавидела мятежников, потому что мне казалось, будто это они причиняют мне боль, навлекши на себя гнев кайзера.

Впрочем, теперь почти все бунтовщики мертвы, а от восстания остались одни слухи, которые придворные пересказывают друг другу шепотом за неимением других тем для беседы. С последнего восстания прошло уже несколько лет. Я не скучаю по тем жестоким унизительным наказаниям, но мне не хва-

тает не покидавшей меня в прошлом надежды, ощу-щения, что я не одна в этом мире, что однажды, быть может, мой народ одержит верх над врагом и поло-жит конец моим страданиям.

Позади нас раздаются тяжелые шаги — вряд ли это кто-то из рабов Кресс, слишком уверенная поступь.

— Леди Крессентия, леди Тора, — произносит мужской голос. Кресс сильнее стискивает мою руку, и я чувствую, как у нее перехватывает дыхание.

— Ваше высочество, — говорит она, поворачиваясь и низко приседая. Я тоже делаю реверанс. При упо-минании высокого титула мое сердце начинает за-полошно биться, хотя понятно, что это не кайзер — я бы сразу узнала его голос. Однако расслабляться ра-но, и, поднявшись, я понимаю, что так и есть.

У незнакомца такие же длинные, пшеничного цве-та волосы, холодные голубые глаза, квадратная нижняя челюсть, как у кайзера, но этот человек гораздо моложе. Точнее, он еще юноша, старше меня разве что на год.

Это принц Сёрен, с удивлением понимаю я. Никто не говорил о его возвращении ко двору, и это удиви-тельно, учитывая, что кейловаксианцы обожают на-следника куда больше самого кайзера.

В последний раз я видела принца почти пять лет назад, и тогда он был костлявым, зато круглощеким двенадцатилетним подростком, ни на минуту не рас-стававшимся с деревянным мечом. Стоящего передо мной человека определенно не назовешь костлявым, а его щеки потеряли детскую округлость. В ножнах у него на поясе висит меч, но отнюдь не деревянный, а опасно поблескивающий кованый клинок, на руко-яти которого сияют живые камни, призванные уве-личить силу оружия.