Папина дочка. Путь от отца земного к Отцу Небесному - Наталья Игоревна Москвитина

11 до 15 лет от ребят из России и СНГ. Мы отсылали по почте друг другу подарки, вкладывали между страниц текста деньги, рассказывали про рок-концерты и обсуждали свеженаписанные стихи. В месяц приходило до 10 писем. Иногда в день приходило несколько. С разным почерком и настроением, кого-то нужно было поддержать, кого-то похвалить, с кем-то чем-то поменяться. А деньги мы высылали за фотографии любимых музыкантов.

Я хочу и сейчас так. Вместо открытого всем и вся Инстаграма[1] вот эти листы из тетрадки, заполненные убористым почерком. На конверте в адресатах только один адрес, мой. Хотя мама письма эти тоже изредка почитывала. Но не вскрывала конверты и не заклеивала. Она знакомилась с ними после меня. А это значит – после цензуры.

Я бы очень хотела этого времени. Времени первой влюбленности. Помню, как бежала за своим парнем, случайно увидев его в районе Центрального рынка. В американской курточке из секонд-хенда, с мелочью в карманах, я бежала и кричала: «Дима!» – а он не услышал. Я растеряла все монетки, и люди оборачивались, посмеиваясь надо мной, а мне было все равно. Шла моя тринадцатая весна, у меня немного мерзла шея, капали сосульки с крыш, и нужно было срочно заскочить в магазин согреться.

Дима работал медбратом на «скорой помощи». Ему было 19, и мы познакомились на концерте «Крематория». Он жил с бабушкой и дедушкой после смерти матери. Когда он пришел просить моей руки ко мне домой, он задал маме простой и каверзный вопрос. Такой вопрос может задать только медик медику. Он спросил: «А помните ли вы, Ирина Юрьевна, как на латыни ландыши?» – и протянул ей эти цветы. Мама, конечно, растерялась. Она забыла. Была неловкая пауза, когда все знают, кто выиграл, но виду не подают. Потом мама, немного извиняясь, сообщила мне это заклинание по-латыни. Закрыв за Димой дверь.

Тата – так звал меня Димка и его домашние. Всех в нашей компании называли именами героев Толкина, всякими мифическими персонажами, хоббитами, а ко мне это не прижилось. И тогда шутки ради я назвалась Татой, героиней любимых детских детективов. Там была тетя Тата, которая привезла из Парижа первое подобие мобильного телефона. И таким вот случайным образом я стала Татой, уже без тети и без телефона.

А с Димкой мы расстались через полгода. Но сперва мы пытались сбежать автостопом в Москву, подготовив побег в 6 утра. Я даже брала благословение у родителей. А папа пытался меня перехитрить, сказав, что ему нужно на операцию. Это означало, что пока не время для панк-забегов в столицу, нужно помочь маме с младшим братом. Это не произвело на меня должного впечатления, поэтому в ход пошла тяжелая материнская артиллерия.

Мама стала прослушивать все мои входящие звонки на втором телефоне (у нас дома было два телефонных аппарата: один на кухне, а другой у меня в комнате). И вот в день икс, когда я с рюкзаком кралась в коридоре, надевая босоножки, маман спокойно спала. Она закрыла дверь изнутри, а ключ спрятала себе под подушку. Я грустно вздохнула, с балкона крикнула Диме, что побег отменяется, и пошла досыпать.

Потом мы расстались, но я не помню заламывания рук и ночных объяснений. Просто как-то в троллейбусе он подарил мне кольцо «на память», и мы продолжили говорить про его друга-гроссмейстера. «Мое не уйдет», – примерно так тогда подумала я. У меня было полно времени впереди, и я хорошо это знала.

Время в детстве тянется долго, а небо близко. Многие вещи видятся очень чистыми и простыми, а с возрастом тяжелеют и обессмысливаются. Когда тебе десять, у тебя есть ответы на все. А в тридцать – одни сомнения. В десять я была очень решительной девочкой, ищущей справедливости. Я любила Тома Сойера, и мне казалось, что Бог дал мне лестницу в небо, куда я иногда захаживала. Потом я выросла и стала использовать ее в хозяйственных целях.

Был у нас такой кинотеатр «Родина», в нем афиши к фильмам по-прежнему рисовали вручную. Актеры не походили на себя – то ли это гуашь мешала художнику, то ли художник гуаши, но смотрелось это очень необычно. Стоишь на остановке и созерцаешь, как Ди Каприо или Киану Ривз стали такими родными, нашими, постсоветскими. Я даже хотела выкупить нарисованный плакат «Матрицы» и ходила знакомиться с художником, но ушла оттуда отчего-то загруженная проблемами кинотеатра и фактами жизни режиссера Зельдовича.

У «Родины» я ожидала троллейбус после службы в храме. Я пряталась среди целлюлитных колонн советского ампира и думала про Бога. Кинотеатр рядом с храмом являлся моим порталом из жизни духовной в жизнь обычную. Тогда я читала Борхеса и Кортасара, Пелевина и Паланика, их продавали в единственном месте в городе, в книжном на улице

Мира. Туда не нужен был троллейбус.

А потом я выросла

Откуда она взялась, эта благотворительность? Ведь у взрослых все просто: ты учишься пять лет и приобретаешь определенные навыки, потом конвертируешь их в зарплату и живешь. Никто нас не учил, что есть еще что-то, кроме работы, детей, квартиры… и теперь ипотеки. Быть хорошим человеком, конечно, по-прежнему надо, как и в детстве, для этого несколько раз за жизнь принято перевести старушек через дорогу.

У всех есть истории спасения детей и котят, крупные пожертвования в фонды или обещанные платежи. Если знакомишься с новым человеком и пытаешься его понять, то обязательно к концу второго часа дойдешь до вывески «моя благотворительность». Всегда с удовольствием слушаю.

Люди стараются сделать «что-то еще» разово или регулярно. Я тоже немного жила под этой вывеской.

Кормила бездомных на Киевском вокзале. Туда тянуло, к этим людям. Людям под Богом.

И мошенники там тоже были, и ленивцы, и проходимцы – все, как везде. И настоящие заблудшие. Там редко лицемерят, зато могут плюнуть в тебя или послать матом. Все сразу понятно. Но Бог у них был близко, и я к Нему ходила поговорить. И Он отвечал мне, через бомжей.

Надо отметить, что про мои еженедельные походы на вокзал не знал никто из домашних. Это было бы настоящим шоком для мужа. «Тата и бомжи? – спросил бы он. – Ты больная?» Ну, в некоторой степени, да. Чего уж тут таить. Но чтобы не раскрывать себя раньше срока, об этом я умалчивала.

Первый раз я пришла на вокзал зимой. Меня предупредили, что нужно взять теплые вещи. И я несла два мешка шарфов, варежек и шерстяных носков. Увидела пакеты, которые