Пятое время года - Ксения Михайловна Велембовская

000 $». Интересно, каков социальный состав потенциальных счастливчиков? Учителя? Преподаватели высших учебных заведений? Или студенты? Витрины дорогущих бутиков, ресторанов, черный поток иномарок, буйная латиница не то чтобы угнетали, но чувство душевного дискомфорта вызывали определенно. Тетенькина пролетарская окраина по ощущению демократизма уже казалась Землей обетованной. Гигантская светящаяся реклама немецкого автомобильного концерна на помпезном сталинском доме с цоколем из коричневого мрамора навела на размышления иного рода: о парадоксах истории. Говорят, один известный всему миру зарвавшийся неудачник, в девичестве Шикльгрубер, собирался где-то здесь неподалеку соорудить из этого самого мрамора ворота «третьего рейха», наподобие Бранденбургских. Впрочем, предание об эшелонах мрамора, брошенных при стремительном отступлении вермахта, — скорее всего, вымысел, народное мифотворчество. Каждая эпоха создает свои легенды. Случаются, правда, и смутно-суетные времена — без романтических легенд и сказочных героев: ни тебе робин гудов, ни тебе чапаевых или генералов жуковых. В переизбытке лишь антигерои. О властителях дум тоже что-то давненько не слышно. Ау! Где вы там? Кричи не кричи — бесполезно! Великое не терпит суеты, вот и перевелись великие гуманисты и моралисты, всякие там томасы моры, жан-жаки руссо и прочие чернышевские.

«11.50» на Телеграфе сменилось напоминанием о слякотной погоде «+1°». Четырехподъездный дом, обвешанный коробками кондиционеров и тарелками антенн, нашелся в большом сонном дворе ровно через десять минут. А как же ему не найтись, если здесь каждый камень знаком? Ну, камень — это, конечно, сильное преувеличение, однако именно мимо этого кирпичного дома и пролегал когда-то их с бабушкой маршрут. И, между прочим, под козырьком того самого подъезда, куда сейчас предстояло войти, они однажды пережидали летний дождик сквозь солнышко вместе с очень важной дворнягой и двумя ее ужасно милыми, кусачими щенками… Бывают же такие совпадения! К чему бы это?

В просторном, теплом подъезде, куда не проникал сырой, холодный туман, пышно цвела китайская роза. Из-за конторки поднялась пожилая женщина, видимо, консьержка, в точно таком же пестреньком костюме, какой был у мамы бог знает сколько лет тому назад. Несмотря на свой видавший виды костюмчик, консьержка с подозрением оглядела вновь прибывшую, экипированную в дешевенькую куртку, джинсы и по-окраинному не очень чистые ботинки на толстой подошве.

— Вы к кому, девушка?

— Добрый день. Будьте добры, разрешите мне, пожалуйста, пройти к Швырковым, в десятую квартиру.

Вежливость, как известно, открывает любые двери: консьержка заулыбалась и приветливо закивала головой:

— Проходите, проходите! Правый лифт, пятый этаж.

В таких домах бывать еще не случалось: чистота, коврики, никаких нецензурных надписей, выбитых стекол, лифт с зеркалом. И, что удивительно, работает. На пятом этаже приятно пахло свежемолотым кофе и были всего две квартиры с массивными полированными дверями. Дверь десятой выглядела, пожалуй, даже пошикарней, внушала невольный трепет. Звонок получился не слишком уверенный…

— Ой, Таньк, привет! Заходи давай! —

Узкоглазая крошка Швыркова, в коротком розовом кимоно здорово смахивающая на японку, впустила в квартиру, снова высунула нос на лестничную клетку, нервно огляделась и зачем-то закрыла дверь изнутри на оба замка. — Тапки дать? Но можешь и без них, у меня пол с подогревом. Раздевайся и приходи на кухню. Я завтракаю. Только встала.

От крупных плиток пола и в самом деле исходило чарующее тепло. Зеркальный шкаф-купе во всю стену отразил бело-золотистые обои, написанный маслом морской пейзаж в дорогой раме, хрустальную люстру и слегка обалдевшую от окружающего великолепия юную блондинку в голубом свитерочке домашнего производства. Впрочем, вполне симпатичную. Несильно портили даже овечьи кудряшки над лбом, образующиеся всякий раз, когда погода оставляет желать много лучшего. Расчесав волосы щеткой и помотав головой, чтобы волосы непринужденно рассыпались по плечам, она подтянула вечно сваливающиеся джинсы и, напоследок широко улыбнувшись самой себе, потопала к Анжелке на кухню.

Кухня впечатляла! Ого-го! Не меньше, чем большая комната в тетенькиной квартире.

— Как кухня?

— Умопомрачительная! Как на картинке. Живьем, признаться, я такой никода не видела.

— Да ты чего? У нас дома кухня ваще тридцать метров и с колоннами! Кофе будешь?

— Спасибо, с удовольствием… И какое же у колонн предназначение, если не секрет?

Словно бы и сама удивившись, Швыркова стала жевать помедленнее, наморщила лоб, но, так ни до чего и не додумавшись, пожала плечиками:

— Не знаю. Для красоты. Мать как бы захотела. Увидала там, у одних. Еще у нас стойка барная — улет! Дизайнер из Москвы делал. У нас ваще дом суперский! Двенадцать комнат. — Развоображавшаяся Анжелка небрежно выплеснула остатки кофе из кофеварки в прозрачную чашку и придвинула. — Сахара нет. Я сахар не кушаю — вредно. Вчера ваще целый день как бы на одних яблоках сидела.

— И зачем такие муки? Ты и так худенькая.

— Потому и худенькая. У меня мать знаешь как разжирела! Я ей говорю: кончай торты наворачивать, а то отец тебя бросит! А она мне: отстань! Всю жизнь жрать было нечего, теперь обратно, что ль, голодать? Дура такая! Отец и так уже с ней спать не хочет. Дома бывает раз в год. Все по заграницам мотается. Вот найдет там себе бабу — и привет горячий! Тогда матери мало не покажется, быстро похудеет.

Глоток холодного, горького кофе чуть было не застрял в горле: никогда еще не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь в подобном тоне говорил о своих родителях и уж тем более выкладывал интимные подробности их жизни. Охватившее смущение породило острое желание сменить тему, и побыстрее. Пока внимание изголодавшейся Швырковой вновь переключилось на батон сырокопченой колбасы.

— Ты так и не сдала вчера зачет по английскому?

— Не-а, у меня с этим английским полный облом!

— Ничего, позанимаемся сегодня, и в среду сдашь.

— Да ладно, наплевать! Сдам, куда они денутся? Я ж на платном. Короче, заниматься не будем, неохота до ужаса.

Интересно! Только вчера Швыркова умоляла приехать позаниматься с ней английским, а теперь заявляет, что ей наплевать на несданный зачет. Испытующего взгляда Анжелка не заметила: отправив в рот очередной кусок колбасы, она подхватила пакет с соком.

— Слушай, Таньк, я чего сказать хотела, ты переезжай ко мне жить.

— То есть?.. Я что-то не совсем понимаю…

— А чего особенного? Будем английским вместе заниматься, и тебе как бы лучше. Ты ведь у тетки живешь, мотаешься на электричке, а здесь метро рядом и ваще классно. Соку хочешь?

— Нет, спасибо.

Предложение насчет «переезжай» выглядело по меньшей мере странно: с чего бы это вдруг Швырковой взбрело в голову приглашать к себе жить однокурсницу, с которой у нее до сих пор не было никаких дружеских отношений? Привет — привет! Пока — пока! — не больше. Шальная мысль: а