Надуй щеки! Том 9 - А. Никл

продолжая давить до самого конца. Вот до тех пор, пока я не выйду из этого кабинета, он будет на меня давить.

Да хоть обдавись, — думал я.

— И не дай бог, в этих показаниях будете упомянуты вы, Гису Хегай. Сей же час вы окажетесь в этом кабинете. А затем я постараюсь подобрать вам камеру поудобней.

После этих слов он оскалился, словно акула.

— Вы же знаете, что я ни при чём, — снова улыбнулся я.

— Подпишите бумагу и идите, — сказал на это Чо Хек.

Бумагу подписывать мне не хотелось. Поэтому я просто перевёл взгляд с одного следователя на другого и проговорил:

— Если вы меня в чём-то подозреваете, предъявляйте свои обвинения. Если нет, то ничего подписывать я не буду. Из страны я никуда не собираюсь.

А вот из города, — подумал я, — скорее всего, мне придётся выехать на олимпиаду. Если, конечно, я к ней успею подготовиться такими темпами.

— Иди, — через силу выдавил из себя Чо Хек. — Но ты у меня на карандаше.

* * *

Джи Джисона не били, хотя иногда ему казалось, что лучше бы уж пусть били бы. Тогда бы он сейчас был бы сосредоточен на физической боли, а не на душевной. Нет, ему, конечно, досталось при самом задержании: его весьма лихо уронили на асфальт, так что расквасили губу. И сильно прижимали к тротуару, хотя он никуда и не собирался убегать.

А затем ему сообщили, что его подозревают в убийстве собственного отца.

Чушь какая. Он думал, что так не бывает. Но, сидя на неудобном стуле перед следователями, понимал, что ещё как бывает.

Он хотел бы сказать: «Давайте я под детектор лжи скажу, что это не я». Но если бы всё было так просто, значение полиграфа учитывали бы в суде. Но это не так. Детектор лжи — лишь инструмент для запугивания, ничего больше.

И Джи Джисон был готов вывалить всю свою память, весь свой мозг, раскрыть своё сердце, чтобы показать — он не желал отцу зла. По крайней мере, не в последнее время.

Но следователи оказались весьма и весьма подкованными в своём деле. Уже на второй час допроса они вытащили из него практически всю информацию, касающуюся их разлада с отцом: про то, как отец много раз разговаривал с ним, как умолял не заниматься ерундой, а взяться за ум и учиться. Как заблокировал ему карты, отобрал машину, выгнал из дома.

И чем больше парень рассказывал эти моменты, тем больше он понимал, что в глазах следователей именно он сейчас убийца.

И вдруг Джисона накрыло осознание: отца больше нет.

До этого он говорил о нём, как о живом. А тут вдруг он поймал настоящий ступор.

Следователи о чём-то спрашивали его, но он перестал отвечать. Он полностью погрузился в себя и в осознание того, что отца — человека, который дал ему в этой жизни всё — больше нет.

Больше никто не попросит его вести себя нормально, потому что иначе он угробит репутацию родителя. Никто не спросит его максимально неловко: «Ну что, как там дела с девчонками-то?» — как это любил делать отец. А после этого он всегда подмигивал. На что Джи Джисон закатывал глаза.

А сейчас он просто хотел, чтобы всё это оказалось неправдой. Отец снова подмигнул бы ему. Пусть скажет самую тупую свою шутку. И неумело попробует разузнать о делах своего повзрослевшего сына. Но… не надо. Не нужно, чтобы он умер. Он не должен умирать — он молодой.

Но Джисона же подозревают в убийстве. Получается, кто-то убил его отца. Отца… больше нет.

И когда Джи Джисон погрузился в воспоминания, следователи, поняв, что на данный момент не выдавят из него больше ни слова, перевели его в изолятор временного содержания, находящийся тут же, в подвале следственного управления.

Джи Джисон зашёл в камеру, сел на койку, положил сцепленные руки между коленей — и замер.

Там, в его сознании проходили калейдоскопом цветные воспоминания из детства. Когда он был ещё совсем маленьким, отец постоянно старался как-то угодить ему. Покупал самые дорогие, самые лучшие игрушки, чтобы сын мог развлекаться. Почти никогда не ругал, потакал практически во всём. Всегда хотел только одного, чтобы сын был счастлив.

А Джисон не ценил этого. Он требовал от отца больше, больше, больше. А затем и вовсе рассматривал его исключительно как кошелёк.

Отец никогда не отказывал, всегда давал ему деньги. Но он и не смог его воспитать полноценным членом общества. Потакая всем капризам своего сына Югай Гён Тхэ вырастил из своего сына избалованного мажора, который умел только одно: выжимать из этой жизни максимум удовольствия.

И тут он понял. Осознал окончательно. Отца больше нет. А он… так и не успел перед ним извиниться. За все вымотанные нервы. За всю боль что успел причинить ему. Они так толком и не помирились. Хотя Джисон знал, что отец не держал на него зла. Но ведь Джисон так и не извинился. Не сказал тех самых слов, а теперь… неужели это всё правда?

— Папа… — то ли шептал, то ли произносил у себя в сознании Джи Джисон. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Пускай это будет ошибкой. Я попрошу у тебя прощения за все те годы, когда недооценивал твоё участие в моей жизни. Да, я буду слушаться тебя. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только пусть это окажется неправдой. Ты не можешь умереть. Да и кто тебя мог убить? Зачем? Ты никому никогда не сделал ничего плохого. Ты всегда старался, чтобы людям вокруг было лучше. Я считал это слабостью, но теперь понимаю, что это твоя великая сила.

Скупая мужская слеза упала ему на руку.

— Не надо, отец… не уходи.

В таком состоянии он провёл весь вечер и большую часть ночи. Лишь под утро, уснув в таком положении, он завалился на койку, открыл глаза от удара, но затем практически сразу уснул.

Во сне отец вёл его на день рождения в парк аттракционов.

Глава 2

От следователей, я вышел в смешанных чувствах. С одной стороны, меня отпустили, да и предъявить мне что-либо будет сложно. С другой стороны, у меня сложилось впечатление, что какой-то нематериальный вихрь закружился вокруг меня. Ким Ю Джин, министр образования, Джи Джисон. Это как будто бы первые ласточки того, что этот вихрь