По тонкому льду - Сара Адам

А что касается меня, то всё предельно просто, в этом доме я – пустое место. Без права голоса и собственного мнения. Но за его пределами, на светских приёмах, куда я вынуждена ходить в сопровождении отца последние два месяца, и мило улыбаться, я ещё одна смазливая девчонка, за которой пристально следят сотни восторженных похотливых мужских глаз, и завистливых женских, мечтающих оказаться на моём месте. Я дочь консильери, правой руки Главы Клана.

С самого детства все вокруг твердили о моей неземной красоте, но каждый раз, смотря на себя в зеркало, я не видела ничего особенного. Да, довольно-таки милое лицо, большие глаза и белокурые локоны. Стройная фигура и длинные ноги мне достались по наследству от мамы. Но я до сих пор в упор не замечаю своей «особенной» красоты.

На каждый приём меня наряжают в максимально откровенные платья, смотря на которые, меня начинает тошнить. А всё это делается для того, чтобы один из Глав других кланов обратил на меня своё внимание и сделал выгодное предложение «Genovese Family» и моему отцу. Вот кто я для них – товар, который можно выгодно продать. Морщу лицо в отвращении от собственных мыслей.

На улице начинается дождь, мелкие капли барабанят по окну, оставляя после себя тонкие дорожки на стекле. Встаю с кресла и прячу блокнот с карандашом в свой тайник под кроватью. Если отец узнает, что я продолжаю рисовать, шкуру с меня спустит. Ведь моё дело – это учиться быть хозяйкой в доме, давать указания прислуге как готовить и убирать, уметь организовывать светские приёмы, которые я, кстати, терпеть не могу! А моё желание стать художницей отец оборвал ещё в 9 лет, когда я принесла ему показать свой первый рисунок, это был его портрет. Отец был изображён сидящим на троне, вот каким я видела его с самого детства, главой, правителем, а не простым отцом для своих детей. Он разорвал мой рисунок в клочья, сказав, чтобы я выкинула из головы эту дрянь и приказал слугам собрать в доме все краски и карандаши и выбросить.

Десять лет назад, отец уничтожил не просто рисунок, он растоптал все надежды и мечты маленькой девочки. После того случая, меня несколько раз ловили во время рисования. За непослушание и то, что я нарушила данный им приказ, отец, не жалея, бил меня ремнём. Это было жестоко и больно не только физически, но и унизительно морально. Он знал, что ломает меня изнутри и делал это намеренно, чтобы я знала своё место. Перестала ли я после этого рисовать? Нет. Я научилась делать это тайком, прятаться, скрывать и хитрить.

Как только я поднимаюсь с пола, в дверь коротко стучат, затем заглядывает горничная, сообщая:

– Мистер Лучано спустится к завтраку через пять минут, – я киваю Лукреции, и она уходит.

В нашей семье есть правило: мы должны собраться за столом раньше отца, прежде чем он войдёт в столовую, к тому времени мы уже должны сидеть на своих местах в ожидании главы дома.

Я, было, уже иду на выход из комнаты к двери, но вспоминаю про свои руки, на которых могли остаться следы отпечатавшегося карандаша от рисования. Ох, чёрт! Бегу в ванную и тщательно вымываю руки с мылом и только после этого спускаюсь из своей спальни на первый этаж в столовую зону.

Мама и Марко уже сидят за столом, о чём-то перешёптываясь. Увидев меня, они резко отстраняются друг от друга; брат принимает бесстрастное выражение лица, а мама бросает на меня встревоженные взгляды. Я не придаю особого значения их поведению, однако становится интересно, в чём дело, обычно Марко не посвящает нас с мамой в дела, происходящие в Клане.

Ненавижу завтрак, отец всегда в дурном настроении с утра. Не люблю выслушивать от него очередные замечания и его недовольство мамой на ровном месте! В моменты, когда он начинает её унижать, а мама молчит, мне так и хочется воткнуть нож в его ногу. Она не заслуживает такого отношения к себе. Почему мама всегда терпит и молчит? Я никогда, никогда не позволю мужу обращаться с собой подобным образом! Но сейчас я вынуждена молчать и не вмешиваться, потому что, если посмею пискнуть, отец накажет её вдвойне из-за того, что я посмела заступиться за неё.

Мама родом из обычной семьи и всю жизнь отец принижает её этим, тыкает носом в то, что подобрал её из нищей семьи и сделал человеком. Кому нужны эти дорогие побрякушки и роскошный особняк, если ты каждый день плачешь, а на твоём теле синяки?..

– Доброе утро! – я прохожу к своему месту, останавливаясь около стула. – Что-то случилось?

Мама и Марко не успевают мне ответить, потому что размашистым шагом входит отец, поправляя наручные часы.

– Я смотрю, вы совсем распустились в этом доме! – бросая на меня уничтожающий взгляд, прикрикивает он.

– Прости, отец, – покорно опускаю голову, в ожидании, пока он разрешит мне занять своё место после того, как я не села в положенное время. Вижу краем глаза, что он, как обычно, садится во главе стола. – Такого больше не повторится… – добавляю для убедительности своего раскаяния. Хотя на самом деле глубоко внутри мне уже давно абсолютно наплевать, и да, мне ни капли не жаль, что я на пару секунд опоздала опустить свою пятую точку на чёртов стул.

– Садись, – недовольно бросает отец. – Надеюсь, в доме мужа, ты начнёшь вести себя, как подобает, и не будешь позорить честь семьи Лучано, как делаешь это сейчас! – я на секунду замираю, а затем резче положенного опускаюсь на стул, практически рухнув на него. Долго гадать над сказанными словами не приходится, потому что он продолжает говорить: – Мне поступило перспективное предложение о твоём замужестве, Ариела, – делает паузу, впившись в меня взглядом, – тщательно обдумав, сегодня я дал своё согласие. В ближайшее время ты выходишь замуж!

От моего лица вся кровь отхлынула, я знала, что рано или поздно это произойдёт, но не думала, что так скоро… В ушах стоит звон от услышанной новости.

Я выхожу замуж...

С этими словами внутри меня в эту самую секунду что-то обрывается, я прямо физически ощущаю, как та маленькая толика надежды, что свершится чудо, и я смогу стать свободной, испаряется, исчезает, не оставив за собой даже следа! Теперь из временной «клетки» меня отправят в пожизненную…

Разводы в нашем обществе под полным запретом, легче убить