Многоточия - Наталья Способина

то, что такая дорогая гостья в последнее время заходит уже не так часто… Вся эта суета, достигая бабули, будто замедлялась, растягивалась во времени, и центром всего становилась она — блистательная Жанна Шилова. Да, она не выходила на сцену уже много лет, но жила так, будто свет рампы везде ее сопровождал.

За столиком бабушка расположилась с идеально прямой спиной и, обведя ресторан царственным взглядом, открыла меню, которое помнила наизусть. Юла всю жизнь мечтала быть похожей на нее: такой же независимой, сильной, знающей ответы на все вопросы, той, кому никто никогда не сможет сделать больно — просто не осмелится.

— Что ты будешь есть, девочка моя?

Юла сглотнула ком в горле. «Девочка моя». Так называла ее только бабушка. Мама звала просто Юлей, а папа когда-то — Юлой.

— Юла ты моя, что ж ты так вертишься? — говорил он маленькой дочке, когда еще обращал на нее внимание. И ей хотелось вертеться еще сильнее, потому что тогда он ловил ее и усаживал себе на колени.

Это «Юла» привязалось к ней и пошло по жизни: кто-то из подружек услышал, потом назвал раз, другой. И как-то вдруг получилось, что все вокруг стали звать ее Юлой. Все, кроме папы, который совсем забыл, что она любила вертеться и сидеть у него на коленях. Теперь он звал ее Юля, иногда Юлия. Безлико и так, будто они были чужими друг другу людьми. Это как Крестовского мама звала исключительно Роман. Юлу это обращение всегда коробило, а ему было нормально. Он привык. Человек ко всему может привыкнуть. Даже к безразличию.

Мысль о Крестовском отозвалась тяжестью в желудке, потому что за ней потянулись воспоминания о последней встрече с ним. Свет фонарей, дождь и безобразная драка в одной из подворотен центра Москвы. За Юлу впервые кто-то дрался вот так: яростно и всерьез, но она была не в том состоянии, чтобы это оценить. Ее самой там просто не было.

— Девочка моя, что ты будешь?

В тоне бабушки послышались тревожные нотки. Совсем чуть-чуть. Жанна Эдуардовна умела виртуозно владеть голосом.

— Я… Давай цезарь с креветками и… кофе.

— Верочка, — обратилась бабушка к подошедшей официантке, — давайте-ка нам два ваших блюда дня от шеф-повара. Это мне и Петру, — отозвалась бабушка, увидев взгляд Юлы. — А барышне цезарь и кофе.

— Мне тоже фирменное блюдо, — невольно вырвалось у Юлы, которая вдруг поняла, что, кажется, хочет есть. Это было давно позабытое чувство.

— Тогда два здесь, а одно с собой, — улыбнулась бабуля, как будто только этого и ждала.

А ведь, скорее всего, она все это специально подстроила: привела внучку в ресторан, где они раньше частенько вместе обедали, заказала фирменные блюда, покладисто согласилась с тем, что Юла заказывает лишь салатик. Знала же, что, начни она настаивать, салатиком бы все и ограничилось, а то и вовсе одним кофе. Вот только рассердиться на бабулю совершенно не получалось, потому что очень сложно сердиться на того, кто тебя так искренне любит. И не задает вопросов. Ни одного. Хотя по глазам видны все эти: как ты, девочка моя? забыла ли о страшном? стерлось ли оно?

«Стерлось, ба. Конечно, стерлось». Как рисунок, сделанный на доске маркером… Несмываемым.

В ее комнате все было по-прежнему. Пахло ранним весенним солнцем и Москвой. У Москвы был свой запах. Юла только сейчас это поняла. В Сан-Диего пахло океаном, портом и раскаленным асфальтом. А Москва пахла дождем, листвой и выпечкой из многочисленных кафешек. Даже сейчас в приоткрытое окно долетал запах круассанов.

Юла опустилась на кровать и провела рукой по покрывалу. На стоявшем напротив диване в художественном беспорядке расположились вышитые подушки и большой плюшевый заяц. Наверное, ровесник Юлы. Занавеска на окне трепетала точно так же, как ее сердце. Вернуться сюда было ошибкой. Как и уезжать отсюда. Вся ее жизнь была сплошной ошибкой. Сперва нелепой, а потом фатальной, когда она вопреки Ромкиному недовольству пошла на ту проклятую фотосессию. Впрочем, тогда все еще можно было изменить. В фатальную ошибка превратилась, когда Юла посчитала себя уязвленной и захотела отомстить Крестовскому.

От непрошеных воспоминаний она поежилась и, стремительно встав, захлопнула окно. Взгляд упал на фотографию в рамке. Здесь ей было лет четырнадцать-пятнадцать. Она улыбалась так, как будто от этого зависела ее жизнь. Как раз в тот период отец все реже бывал дома, мама все больше времени проводила с подругами и в фитнес-клубе, а Юла перебралась жить к бабуле. Да так и осталась здесь насовсем.

Телефон зазвонил. Мама на том конце щебетала привычно радостно.

— Юль, когда ты к нам приедешь? Мы тебя уже заждались.

— Мам, я только с самолета. Пока не знаю. Наверное… скоро.

Ехать в Питер к маме совершенно не хотелось, потому что… Да потому что нечего там было делать. Умиляться младшему братику? Юла скривилась. Нет, не то чтобы она не любила Матвейку. Впрочем, какого черта, да, она его не любила. И не обязана была! Хватит того, что она тащила ему подарок из Сан-Диего. Хотя вообще-то могла этого не делать.

К счастью, мама почувствовала ее настроение и свернула разговор. А может, ей просто срочно понадобилось к Матвейке. Матвейка же маленький. С ним же нужно всегда быть рядом!

— Девочка моя… — раздалось за спиной, и Юла резко обернулась.

Бабушка стояла в дверях и смотрела так, что Юла сразу осознала всю глупость своей злости. Стоит здесь посреди комнаты, перекошенная от ярости, и сжимает телефон так, как будто мечтает его сломать, а все потому, что ее мама в это время с трехлетним сыном, которому она объективно нужнее.

— Она очень тебя ждала. — Бабуля будто прочитала ее мысли. — Мы с ней даже немного поспорили, в Москву тебе прилетать или в Питер, потому что каждая хотела тебя себе.

— Ты победила? — хрипло спросила Юла. Проклятые связки и криворукий хирург, который навечно превратил ее в сипящее чудовище.

— Девочка моя, — бабушка заговорила любимыми интонациями Юлы, — опыт всегда побеждает. К тому же перед бывшей невесткой у меня гораздо меньше моральных обязательств, чем было бы, будь мы все еще одной семьей. Так что да, я победила.

Жанна Эдуардовна вошла в комнату и крепко обняла внучку. Запах любимых духов окутал Юлу, убаюкал, вернул в тот период, когда она только-только перебралась сюда жить. В ее детстве бабушки почти не было рядом, потому что сцена долго не отпускала свою приму. Зато позже они наверстывали каждую упущенную минуту: театры, концерты, выставки, болтовня по полночи.

— Я рада, что ты победила, — улыбнулась Юла.

— Но к матери съездить все равно придется.

— Не хочу. Там Матвейка. — Имя брата прозвучало так ревниво, что