Отморозок 6 (СИ) - Поповский Андрей Владимирович

Не знаю почему так быстро, но огромные и обычно неповоротливые шестеренки государственной машины на этот раз провернулись достаточно быстро и походя зажевали проворовавшееся руководство батальона. Из своей прошлой жизни я приблизительно понимаю, что сейчас происходит. В часть вместе с военной прокуратурой прибыла подмена, которая сейчас принимает дела. Комбата, начмеда и особиста уже приняли, возможно примут так же и замполита и еще кого то, то что творилось в батальоне не могло делаться без его ведома.

Участь руководства батальона незавидна. Кабоев, по совокупности, учитывая масштаб хищений, может пойти под «вышку», тут никакого снисхождения не будет. С Алкснисом, скорее всего, система поступит по другому. Он комитетский, а те очень не любят предателей и рвачей в своей среде, но так же не любят выносить сор из избы. Спецслужбы во всем мире служат не Закону, а Государству. Государство прежде всего! Если, во имя государственных интересов, нужно нарушить Закон, то так тому и быть. Но нарушение Закона в личных интересах порочит контору. Алксниса просто выжмут досуха, а потом он скоропостижно скончается от сердечного приступа где-нибудь в Лефортово. Начмеда тоже могут посадить за попытку сокрытия истинной причины гибели Ромки, не мог он не осмотреть тело, при написании протокола осмотра, а там на него еще что-нибудь накопают. Советская военная прокуратура умеет работать и сейчас судя по всему они взялись за дело очень серьезно.

Интересно, а что будет со мной? На фоне громкого дела, которое будет раскручено в этой части, какой-то младший сержант вроде меня, не особо привлекательная и весьма хлопотная цель. У следаков против меня есть только логические построения. Свидетелей нет, доказательств тоже никаких нет и не будет. Чистосердечное я им точно не напишу, пусть даже не раскатывают губы, так что, перспективы возиться со мной, особой нет. Жизнь они мне, конечно, могут испортить, но тут уж как повезет.

Эти бесконечные дни в камере я заполняю бесчисленными физическими упражнениями и попытками медитировать. И если с упражнениями все в порядке, они отвлекают меня от грустных размышлений, то медитировать или работать с энергетикой, я сейчас просто не могу. Не получается сосредоточиться, потому что бесконечно мучаю себя вопросом, что было сделано не так? Как получилось, что я, человек с большим и весьма специфическим жизненным опытом, не смог уберечь своего товарища и проиграл эту схватку злобному и подлому врагу? Или не проиграл? Это как посмотреть.

Вроде бы делал все правильно. В стройбате я столкнулся не конкретно с Жоржем, или с Кабоевым, а с выстроенной ими жесткой системой подавления и эксплуатации военнослужащих. Один человек, каким бы он ни был умным и сильным, не может противостоять целой системе. Тут нужна другая система, с которой первая была бы вынуждена считаться и как-то договариваться.

Попав в часть, я увлеченно стал строить свою команду, и поначалу казалось, что все благоприятствует тому, чтобы создать противовес землячеству Жоржа. То, что Приходько после драки на зарядке убрал нас из части на пару месяцев, дало возможность подготовиться и сплотить объединившуюся вокруг меня команду. Нам удалось взять под контроль старослужащих на объекте, удалось отбить первый накат команды Жоржа. В результате ему пришлось самому лично явиться к нам и попробовать договориться, чем он показал, что отнюдь не является тупым громилой, и мы столкнулись сильным и умным противником. Он не стал повторять карательную экспедицию, а попробовал перетащить меня на свою сторону посулами и обещаниями. И тут я, вроде, тоже все сделал правильно, не оттолкнув Жоржа, а сделав попытку потянуть время. Время, в данном случае, работало на нашу команду, позволяя усилиться и дождаться ухода Жоржа и основного костяка его землячества на дембель.

Уже в части, у меня было еще два разговора с Жоржем и разговор с комбатом. И там, и там, я снова тянул время, не давая окончательного ответа на предложение встать под начало Жоржа и его приемника Дато. На тот момент, я считал, что делаю все правильно и даже сейчас, анализируя произошедшее, считаю, что это было разумной тактикой. Все это время нас никто не трогал. Как оказалось, мне готовили ловушку, в которую я благополучно вскочил прямо с разгона. Устроить драку, в которой единственным виноватым буду я — хорошая идея. Хотя, если бы я даже не стал драться с тем ефрейтором и его двумя приятелями, а, предположим, убежал бы, то повод посадить меня под арест все равно нашелся бы. Алкснис и Кабоев в этой схватке явно играли на стороне Жоржа, и могли подыграть ему как угодно в любой нужный момент.

Может мне, ради сохранения команды и своих людей, стоило показать ложное смирение и временно пойти под Жоржа? Не думаю, что это был бы хороший шаг. Во-первых: предложение касалось только меня и пары-тройки моих людей, остальные для Жоржа были бы просто балластом, который нужно сбросить. А это означало бы предать людей, которые мне доверились. Жорж, сто процентов, предложил бы мне и людям, пришедшим со мной, пройти некую инициацию и расправиться над кем-нибудь, или поучаствовать в актах унижения «духов». Это был бы опрометчивый поступок, после которого произошло бы полное разложение моей команды. Так что, соглашаться на подобное точно было нельзя.

Вот и получается, что если отбросить в сторону эмоции, то как командир подразделения, я действовал оптимально, пытаясь затянуть время, чтобы усилить свою команду и ослабить противника. Я и на бой с братьями Резвановыми вышел, чтобы максимально ослабить Жоржа. Уже с самого начала, я знал, что буду их калечить, что и сделал в конце поединка. Возможно вот тут и есть моя ошибка. Мне надо было ломать их сильнее, так, чтобы они ходить вообще не могли до самого дембеля. Но это уже было рискованно, можно было загреметь по полной. По итогу, именно эти два озлобленных, как подраненные звери, ублюдка и поломали Ромку. Поломали больше не физически, а морально. Бергман не смог перенести высшего для мужчины унижения и наложил на себя руки.

Акт изнасилования — это символическое выражение высшего превосходства одной мужской особи над другой. Это присутствует в дикой природе, когда например, в собачьей, или волчьей стае, вожак может демонстративно выразить так свое доминирование над остальными самцами.

В закрытом мужском сообществе, например тюремном, или армейском, это унижение опускает подвергшегося ему на самый низ иерархии. При чем, на какой бы высокой ступеньке иерархии на находилась жертва, она падает на самое дно. То есть, по сути, это самый жесткий инструмент подавления, призванный запугать остальных и заставить подчиниться из страха стать отверженным парией. Те, кто силой совершает подобные поступки, в тюрьме считаются беспредельщиками, и за это, рано или поздно, с них могут спросить, что, впрочем, не улучшает доли тех, кто пострадал от подобного беспредела.

Как жаль, что я не смог предотвратить такой исход. Ведя свое подразделение в бой, любой командир знает, что будут потери. Как бы не было больно за каждого своего бойца, командир не может оградить их от всех опасностей. Если парень выбрал быть бойцом, он принимает на себя все риски такого решения.

Рома очень хотел был бойцом, и он действительно стал им. У него был выбор, благодаря своему каллиграфическому почерку и умению рисовать, он мог стать писарем при штабе и отслужить всю службу на лайте. Штабного писаря никто в здравом уме и пальцем не тронет. Наряду с секретчиком и водителем командира, писарь — это армейская элита, которую задеть себе дороже. Но Рома сам не захотел так.

Когда мы уезжали в командировку в поселок при заводе, я предложил Бергману остаться. Я бы договорился с Приходько, с талантами Ромы, его бы взяли писарем с распростертыми объятиями. Но Ромка захотел поехать с нами и разделить нашу судьбу. Он ни разу здесь в армии не струсил, неизменно становясь у меня за спиной и участвуя во всех стычках. Бергман стал настоящим бойцом и настоящим другом, и тем тяжелей мне смириться с его потерей.