Благословенное дитя - Лин Ульман

— Чем поможет-то? — спросила Эрика.

— Поможет вытащить ребенка! — ответила Лаура.

Эрика сказала, что это вряд ли. Отец же ясно выразился, что ему этот ребенок не нужен, — тогда зачем помогать?

Лаура сказала, что тогда, может, он должен был помочь ей запихнуть младенца обратно.

Эрика ответила, что так не бывает.

Лаура усмехнулась: она и без нее знает, что так не бывает. Она просто пошутила.

Сейчас, когда прошло больше тридцати лет, беседуя с Эрикой по телефону, Исак говорил, что каждый вечер зажигает свечки за здравие своих дочерей. Одну свечку за Эрику. Одну — за Лауру. И еще одну — за Молли. Он рассказывал об этом при каждом удобном случае. Эрике казалось, будто ему хочется, чтобы она передала это Молли, которая никогда не переставала любить Исака. Даже несмотря на то, что с восьми лет, после того как ее мать погибла в автомобильной аварии, Молли пришлось жить с бабушкой, потому что Исак не взял Молли к себе.

Исак был худощавым, с тонкими руками, тонкими ногами и большой головой. Эрике казалось, что не внешность делает его таким привлекательным для женщин, а мозг. Мозг у Исака блестящий. Именно так говорилось о нем в американском журнале «Лайф» от 10 сентября 1965 года. Под фотографией Исака черным по белому было написано, что мозг у профессора Лёвенстада блестящий. Его сфотографировали при ярком солнечном свете; глядя в объектив, Исак прищурился, поэтому глаз его видно не было, да и само лицо просматривалось с трудом. Видно было лишь большую круглую голову со светлыми кудрявыми волосами. В длинной статье рассказывалось о том, что этот шведский профессор и ученый вместе с другими профессорами и учеными из Дублина, Нью-Йорка и Москвы вот-вот разгадают одну из тайн жизни и смогут управлять жизнью и смертью. Там было написано, что они играют в саду самого Господа.

Когда в 1972 году Эрика впервые приехала на каникулы на Хаммарсё, то Лаура взяла ее за руку, провела в гостиную и показала на висевшую на стене статью в рамке. Эрика хорошо училась и бегло читала по-английски. С тех пор она часто вспоминала фотографию отца — большеголового, со светлыми кудрями и блестящим мозгом. Этот образ часто вспоминался ей во время учебы на медицинском факультете и потом, когда она сама стала работать гинекологом.

Однажды, задолго до того, как Исак, переехав на остров, стал деревенским жителем, они с Эрикой прогуливались по улице Страндвеген в Стокгольме. Они нередко гуляли там. С самого детства Эрика пыталась научить Исака говорить по-норвежски «раз-два, раз-два, один сапог, один башмак, раз-два, раз-два, один сапог, один башмак». Но хотя первая жена Исака (Элизабет, мать Эрики) была норвежкой и по крайней мере одна из его любовниц (Руфь, мать Молли) тоже была норвежкой, Исак так и не научился правильно произносить «раз-два, раз-два, один сапог, один башмак». В тот день шел снег, но было довольно тепло. Они направлялись к улице Биргер-Ярлсгатан, где собирались поужинать в ресторане вместе с Лаурой. Внезапно Эрика увидела, как к ним шустро направляется седовласая старушка — в свете фонарей и из-за падающей снежной крупы старушка показалась Эрике каким-то удивительным маленьким существом. На старушке было коричневое пальто, коричневые ботинки и коричневая шерстяная шапка, из-под которой на лоб выбивались седые кудряшки. Эти кудряшки особенно запомнились Эрике, они делали лицо старушки необыкновенно выразительным. Для своего возраста (ей было явно больше семидесяти пяти лет) старушка бежала на удивление резво.

— Исак! — закричала она. — Исак Лёвенстад! Это ты?!

Остановившись, Исак обернулся. Подбежав к Исаку с Эрикой, она выпрямилась во весь свой маленький рост. Старушка была совсем крошечной, рядом с ней Исак выглядел настоящей скалой, и, чтобы посмотреть старушке в лицо, ему пришлось наклониться, словно какому-то сказочному великану.

— Да, — ответил он, — с кем имею честь?

Эрика прежде ни разу не слышала, чтобы Исак говорил «имею честь». Может, он сказал это из вежливости, а может, просто поддразнивал старушку.

Сначала старушка открыла рот, намереваясь что-то сказать. Однако, видимо, передумала и вместо этого подняла руку и влепила Исаку пощечину. Отпрянув, Исак схватился за щеку. Старушка сказала:

— Как же давно мне хотелось это сделать, Исак! Чертов мерзавец!

— Н-ну… — пробормотал Исак, не отнимая руку от щеки.

Эрика посмотрела на его глаза. На губы. Он был похож на маленького, несправедливо обиженного мальчика.

Старушка приподнялась на цыпочки.

— А вот тебе и еще! — Она ударила по второй щеке.

— Да что же это такое! — закричал Исак.

Он схватил ее за запястье, но она вырвалась и убежала.

Эрика и Исак смотрели ей вслед. Она бежала, не оборачиваясь, а потом исчезла за углом.

Эрика не знала, что сказать, поэтому спросила почему-то:

— Больно?

Исак не ответил, и Эрика повторила:

— Папа, тебе больно? Может, мы…

— Я понял, кто это! — выпалил Исак. Потирая щеки, он смотрел на следы ее ботинок на свежем снегу. — Я понял, кто это! Понял… Нам и было-то по двадцать два года обоим. Мы были помолвлены. Она забеременела, а потом потеряла ребенка.

Эрика совсем мало знала об Исаке, а сам он почти ничего не рассказывал. Иногда он начинал что-то говорить, но тут же умолкал. Говорил он тихо, так что Эрике приходилось наклоняться к его губам, чтобы услышать. В гневе он рычал, у него вырывались отдельные короткие слова, постоянно одни и те же. Однако, рассказывая что-нибудь или отвечая на вопросы (которые Эрика всегда придумывала заранее), он говорил медленно, с большими паузами, так что она долго сидела и ждала продолжения рассказа. Но его обычно не было. Тихая речь Исака, то, что Эрике приходилось наклоняться к нему (или прижимать телефонную трубку к уху) и каждый раз вслушиваться в слова, боязнь, что она не все услышит, — все это делало его рассказы похожими на посвящение в какое-то таинство.

Официально Эрика еще была замужем за Томасом, но он ушел от нее. Томас был ее вторым мужем. Эрике казалось, что он вернется. Она не знала точно, когда это произойдет, но была совершенно уверена, что он вернется.

Томас — это отдельная история. А вот о первом муже Эрики, Сунде, тоже можно немало порассказать. Во-первых, он был отцом ее двоих детей. Нет, это во-вторых. Во-первых, он был жадным.

Однажды Исак заметил, что когда Эрика рассказывает о Сунде, то всегда говорит о нем в прошедшем времени, хотя он вполне себе жив. Живет и здравствует, и у него есть имя, но Эрика всегда называла его по фамилии — Сунд.

Вообще-то Эрика считала, что лучше бы Сунду умереть. Так получится дешевле. Быть мертвецом ничего не стоит. Поделить имущество, оплатить похороны и установку надгробия, заплатить за цветы и канапе с креветками для поминок — и все, больше никаких расходов. Сунду бы это понравилось, только он ужасно боялся смерти. Бессонными ночами Сунд прислушивался к своему телу, пытаясь распознать тревожные симптомы и представляя, что именно может с ним произойти.

— Жадины считают по-своему, — сказала Эрика Исаку по телефону — Например, представь себе, что Сунд задолжал мне десятку. Я и глазом моргнуть не успею, как это будет не десятка, а всего четыре кроны! Но вот если Сунду вздумается попросить у меня десятку, то эта десятка тут же волшебным образом превратится в шестнадцать крон! Конечно, я могу сказать: «Держи, вот шестнадцать крон, у меня больше нет, это последние, сначала ты попросил десять, но я тебе отдаю свои последние шестнадцать крон», и тогда выйдет, что жадный не он, а я!

— Да, — сказал Исак.

— Жадные всегда побеждают, — сказала Эрика, — за ними сила! У жадных нет друзей. Сначала у них много друзей, потом их становится меньше, а под конец они вообще остаются в одиночестве. Не думаю, что это их огорчает. Как думаешь, это их огорчает?

— Не знаю, — ответил Исак.

— Как по-твоему, когда они по ночам прислушиваются к своему телу и боятся умереть, они беспокоятся об этом?

— Не знаю, — ответил Исак.

— Жене скряги, в данном случае мне, никогда его не победить, — продолжила Эрика.

— Это верно, — ответил Исак.

— Но!

— Что — но? — спросил Исак.

— Однажды на вечеринке я решила отыграться, — сказала Эрика. — Я постучала по бокалу, положила голову на хилое плечико моего супруга и объявила: «Сегодня вечером Сунд всех угощает! Пейте шампанское! Ешьте устриц! Сунд так ждал этого часа!» И наши друзья — они поняли, что происходит, и поддержали меня. Получился этакий маленький дворцовый переворот, попытка нападения, временная смена власти…. Друзья объедались устрицами, хлестали шампанское за счет Сунда и наслаждались его страданиями. Они видели, как он потеет и поджимает губы, слышали его жалкий лепет о том, что, может, десерта не надо… Но мне этого показалось мало. Я начала транжирить деньги, папа. Я говорила: «Сунд, ты только посмотри, что я купила!» Я щеголяла в новых платьях, привозила новые ковры, книги и магнитофон, я повесила на окна новые шторы! А ведь денег у нас было в обрез! Понимаешь? В об-рез! Я наряжалась, смеялась и возвращалась домой за полночь.