Благословенное дитя - Лин Ульман

В твоем божественно прекрасном теле, Элизабет, рос ребенок. И он не желал исчезать. Ты бегала вверх-вниз по всем лестницам, которые попадались на твоем пути. Ты бегала по улицам, не садясь в автобусы. Ты бегала в магазин за едой для себя и своего гениального супруга, бегала на репетиции в Театр оперы и балета, где выдыхала и втягивала живот, которого пока еще не было. Вверх-вниз, новые лестницы. По утрам ты отправлялась на пробежку и бегала до тех пор, пока не упала во время репетиции (падение было почти идеальным) и тебя не вырвало на двух подбежавших помочь девушек. Тебя вырвало на белые костюмы, прозрачные трико, гетры и балетные туфли, крепко завязанные крест-накрест вокруг лодыжки. Тебя вырвало, и запах рвоты перебил запах мела — повсюду мел, ты не выносишь его запаха, пол и твои туфли вымазаны мелом. Однако ребенок никуда не делся. Ты бегала без передышки, но твой ребенок крепко вцепился в тебя, и под конец тебя рвало беспрестанно. Ты отменяла репетиции, прогуливала тренировки, и тебя заменили другой балериной. Убери это, Исак! Убери! Я не хочу, понимаешь?! Я не хочу рожать! Во всяком случае, этого ребенка! Не сейчас! Однако Исак, от которого исходил какой-то странный запах, наотрез отказался убивать ребенка. «В тебе растет новая жизнь, Элизабет, жизнь», — сказал он и прикрыл за собой дверь. Твое тело, Элизабет, стало бесформенным, оно раздулось. «Чем от тебя пахнет, Исак? Переперченной едой? Потом? Туалетной водой? Мылом? Спермой? Кофе? Снегом?» — «Скоро ты увидишь своего ребенка, — сказал он, — и, если будет девочка, назовем ее Карин, ведь это прекраснейшее из имен». Твой живот вырос. Руки отекли. Ты вытащила швейную машинку и моток шелковой розовой тесьмы. Ты отмерила и отрезала четыре одинаковых кусочка, а потом пришила их к туфелькам. «Черт меня побери, если я назову тебя Карин», — шептала ты ребенку, швыряя туфельки в стену. Потом ты на какое-то время потеряла зрение. Маленькая балерина! Руки твои толстые и уродливые, в твоих ягодицах геморрой, ноги твои посинели, как у старухи, и теперь ты стала по-настоящему большой. Слишком большой для танцев, слишком большой для бега, слишком большой для сна и разговоров. Ты превратилась в огромного белого кита, Элизабет. Огромный белый кит неподвижно лежит на морском дне и ни слова не говорит.

Лаура, и раньше ездившая этой дорогой, сказала, что обычно поездка до Хаммарсё на машине занимает двое суток. Двое суток с ночевкой в Эребру. Однако Эрика выехала слишком поздно, а в дороге ее застала снежная буря, поэтому она добралась только до Арвики. Она не стала останавливаться, чтобы поесть котлет с пюре и брусничного варенья. Исак был прав. Слишком темно. Скользко. Ей не следовало ехать.

Эрика громко сказала:

— Вот так люди и гибнут, они просто ездят на машинах в такую погоду. — И еще: — Ты был совершенно прав, Исак. Мне не следовало ехать!

Рядом с ней на пассажирском сиденье лежал мобильник. Ей нужно всего лишь набрать номер. Уж кто-кто, а Исак поймет. Он даже примется уговаривать ее вернуться в Осло. У него гора с плеч свалится. Она ехала по шоссе и собиралась остановиться перекусить в Боде.

— Нам придется притворяться, что мы любим друг друга, — сказал Исак.

Тонконогий мальчик колотит в дверь дома Исака. Кажется, он простоял там целую вечность, прежде чем дверь открылась. Увидев отца, лежавшая в траве Лаура прижалась к сестре и простонала:

— ОЙ-ОЙ-ОЙ!

— Заткнись, да заткнись же, — прошептала Эрика.

Потом Эрика не сможет вспомнить, правда ли Исак схватился за волосы, словно чокнутый профессор из комиксов про Дональда, и заорал мальчику: «ДЬЯВОЛ! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА, НЕ ТО Я ОТРЕЖУ ТЕБЕ УШИ И СЪЕМ ИХ НА УЖИН, МАЛЕНЬКИЙ ЗАСРАНЕЦ!»

Эрика только помнит, что когда дверь открылась и из-за нее появился Исак, то мальчик настолько удивился, что упал на спину и несколько минут притворялся мертвым.

Она едет на Хаммарсё. Она слышит гул двигателя, шум печки и шорох зимних шин. Порывы ветра, мокрый дождь и снег, тающий в воздухе и каплями оседающий на лобовом стекле и на мокром асфальте шоссе. Дворники — вправо-влево, вправо-влево, раз-два-раз-два-раз-два, как маятники. Их стук напомнил Эрике о часах в гостиной, в доме Исака.

Он стоял перед часами, а вокруг него девочки. Теперь Молли тоже проводила лето на Хаммарсё. Однажды она просто взяла да и появилась там, откуда ни возьмись. Тогда ей был год, и она сидела в большой красной коляске перед домиком из белого известняка. Она кричала, кричала и кричала. Ей хотелось выбраться из коляски. На голове у нее был старомодный чепчик.

Исак стоял перед часами в окружении дочерей. Молли уже умела стоять, ходить и разговаривать. Они рассматривали маятник и тяжелые гири. Прежде часы принадлежали Алфу Лёвенстаду, отцу Исака, который был морским священником в Ливерпуле и умер в возрасте пятидесяти двух лет. Часы вместе с матерью Исака и самим Исаком — худеньким двенадцатилетним мальчиком — доплыли до Швеции на корабле. Из Лондона до Гётеборга. Ключ от часов хранился у Исака, и каждый раз, чтобы подтянуть гири, он отпирал небольшую стеклянную дверку. Он звал дочерей, ждал, когда они соберутся вокруг него, и поворачивал ключ в замочной скважине с таким выражением лица, словно собирался показать им золотые слитки или груду алмазов или жемчуга.

«Да! Он всегда бы таким», — подумала Эрика, пристально глядя на ехавшие впереди машины (внезапно ее автомоболь начало бросать из стороны в сторону, напоминая о том, что она едет слишком быстро). Все, чего он касался, становилось необыкновенно важным, просто потому, что он так говорил, и потому, что к этим предметам прикасались его пальцы. Каждый предмет превращался в рассказ. Эрика помнит секретер в гостиной — Исак сделал его сам, как и рабочий стол в мастерской, и деревянную лошадку Лауры, которая потом перешла к Молли.

— Трогать секретер строго воспрещается. Там у меня хранятся важные бумаги, — сказал он, — и я не хочу, чтобы дети даже близко подходили к ним.

Эрика помнит все это. Она помнит, как сидела босая на диване и читала сборник рассказов «Моя жизнь», дожидаясь, когда выглянет солнце и перестанет идти дождь. Тогда она наденет купальник в горошек и пойдет загорать на скалу вместе с Марион, Фридой и Эмили. А может, с ними еще пойдет Эва. И она помнит Рагнара — от него пахло колой и морем, он был уродлив, но в то же время прекрасен. Это зависело от того, как смотреть на него: с открытыми глазами или прикрыв их.

Она помнит, как Исак, топая, вышел из мастерской и увидел ее. «Сейчас он будет ругаться, — подумала она, — потому что я сижу тут и мешаю ему. Но я же не шумела, меня вообще не слышно. Хотя… хотя… я листаю книжку и страницы шелестят. Может, Исак услышал шелест? Исак слышит то, чего другие никогда не смогут услышать». Об этом было написано в журнале «Лайф». То есть он не слышал звуки, а видел их на экране. Как у зародыша бьется сердце. Контуры мозга, похожего на финик. Затемнение в матке — двое детей вместо одного.

Лаура, которая лучше всех знала отца, говорила, что Исак слышит все. Он слышит, о чем Эрика с Лаурой разговаривают, даже если они далеко. Он даже может слышать их мысли. Слова и мысли отражаются на экране в виде черточек и точек. Если не хочешь, чтобы Исак узнал о чем-то, лучше вообще об этом не говорить и даже не думать.

В траве лежат две глухонемые девочки. Их рты и мысли на замке. Решение нашел Рагнар, мальчик с худыми ногами.

У Рагнара пять подшивок комиксов про Супермена, и он знает все о сверхъестественных силах. Рагнар сказал, что у Исака суперслух и взгляд-рентген. Он много чего знал об Исаке. Однако Исаку, как и Супермену, доступно далеко не все. «У него есть уязвимое место», — сказал Рагнар. Надо лишь отыскать его — и дело в шляпе.

— Если Супермена лишить силы, то он станет слабее последнего слабака, — сказал Рагнар.

Эрика с Лаурой кивнули. Они никогда не читали комиксов о Супермене. Лишь иногда про Фантомаса — да и то если все остальное было прочитано от корки до корки, а до четверга, когда в киоск привезут новые журналы, еще море времени.

Рагнар показал Лауре с Эрикой секретный домик в лесу и сказал, что, пока они не выяснили, где у Исака болевая точка, они должны разговаривать на особом тайном языке, потому что тогда не важно, слышит Исак их или нет. Рагнар сам придумал тайный язык. В основном это был воровской жаргон, только он усложнил его. Например, на жаргоне вокруг гласного звука должен быть один и тот же согласный. То есть «я» будет «йай», а такой язык любой дурак поймет. На языке Рагнара «я» — это «йакегой», а «я тебя люблю» — «йакегой эломсоткоперос тобегой». Произноситься это должно так, как будто говоришь по-русски.

В секретном домике у Рагнара есть целый ящик всякой дребедени, которую он подобрал на побережье. Вещи из стран, расположенных по ту сторону моря, на востоке. Глядя на надписи, он придумывал алфавит и заучивал иностранные слова. Например, волшебное слово «СТОЛИЧНАЯ», написанное на этикетке водочной бутылки.