Возвращение Париса - Марина Саввиных

Приам, что бы ни случилось, почтителен ко мне и трогательно заботится о детях, он - прекрасный семьянин, это все знают. Эсак внешне желчен и аскетичен. Но обидчивые троянки вплоть до недавнего времени с удовольствием распространяли слухи о девицах, якобы, лишивших себя жизни из-за его жестокосердия и черствости. Слухи пустые, но небезосновательные. Эсак кому угодно вскружит голову. Просто так. Без всякой корысти. Из одной только любви к искусству. В минуты раздражения он бывает невыносим. Его дерзости и колкости иной раз переходят грань приличия - даже по отношению ко мне, единственному человеку в Трое, на которого он может положиться... Более, чем на самого себя.

Нет ничего, ценимого людьми, в чем Эсак хоть сколько-нибудь превосходил бы Приама. Но - всеблагие! - как все же умный порядочный Приам простоват и прямоуголен по сравнению с этим странным, вздорным человеком, как будто специально созданным какой-то темной силой для того, чтобы мучить себя и других.

Когда мы познакомились, мне было двадцать, а ему, кажется, чуть больше...Он вошел в Трою через северные ворота, вдохновенный безумец, воспитанный колдунами, юноша- ясновидец, способный подчинить себе толпу самоуверенных мужей и управлять ею по собственному разумению - одной только гипнотической мощью, не имеющей ничего общего с обычным ораторским искусством.

Я несколько лет уже была замужем. Мой первенец, Гектор, смышленый четырехлетний сорванец, подавал большие надежды, что с энтузиазмом подтверждали гадатели всех рангов и наклонностей. Когда популярность Эсака достигла известного уровня, Приам пригласил его в дом, и первое же предсказание нового пророка повергло всех домочадцев в приятное уныние: Эсак предрек Гектору, надоедливо пристававшему к взрослым с обыкновенными детскими вопросами, бессмертную славу и героическую гибель на поле брани. Я видела, что Эсак скорее интригует нас, нежели говорит правду, но он делал это так гибко и красиво, что я простила ему даже свой страх... Через некоторое время мне захотелось к нему приблизиться. Никогда не следует приближаться к таким, как Эсак!

Когда в первый раз я вошла в его келью, он был занят приготовлениями к какому-то сложному ритуалу. То, что мне предстало , поразило все мои чувства одновременно : фосфоресцирующий сумрак, время от времени озаряемый лиловыми и розовыми вспышками, тихое потрескивание и шипение, исходившие неведомо откуда...Ни с чем не сравнимый запах, вызывавший головокружение и слабость в ногах, но сладостный, как содержимое самого дорогого заморского фиала. Впрочем, не сами эти чудеса меня повергли в изумление... едва приоткрыв дверь в мир Эсака, я поняла, что все это давным-давно и очень близко ЗНАЮ. Это мой РОДНОЙ мир. А я никогда и не думала прежде, что родилась и живу среди ЧУЖОГО - так глубоко и прочно было замуровано во мне СВОЕ. На моих глазах прорицатель Эсак что-то делал с пространством и временем, и от этого каменный пол кельи дрожал крупной вулканической дрожью, воздух становился зримым, как вода в пруду, охваченном мерцающей рябью, стены излучали музыкальный гул, словно где-то на самом краю земли пели и плакали неизвестные смертным инструменты, заставляя душу и тело резонировать в ответ.

Эсак был прекрасен. Его черные глаза горели ровным холодным пламенем - так подсвечивают горизонт далекие грозовые разряды; растрепанные кудри, прилипшие к потному лбу, делали его лицо детски трогательным, и это составляло поразительный контраст с хищно изогнутыми губами и жестко очерченным волевым подбородком.

Мне не хотелось уходить. Я любовалась им и его работой, пока не поторопила меня наступившая ночь.

Я ничего не сказала Приаму о своем визите к волхву. А прежде моя душа была для мужа совершенно открыта, я делилась с ним всякой мелочью, не говоря уже о том, что считала важным. И впервые за все время нашего супружества отказала ему от ложа, сославшись на недомогание. Приам несказанно удивился, но по бесконечному великодушию своему в эту ночь оставил меня наедине с моими открытиями. Я почти не спала... то зажигала светильник, боясь темноты... то гасила его, потому что длинные движущиеся тени оказывались еще страшнее... то тихонько смеялась от счастья, вспоминая голос и глаза Эсака, его терпеливое внимание ко мне, его удивительные рассказы о свойствах слов и вещей... то пыталась справиться с обидой на его явную прохладцу по отношению ко мне, царице, молодой красивой женщине, оказавшей ему честь посещением...

С тех пор я частенько стала заходить к нему - посоветоваться о делах, посмотреть очередной магический опыт, или просто так, без всякого повода на пару минут, взглянуть, получить ответный будто бы ничего не значащий взгляд и тихо исчезнуть...

Вскоре я совсем потеряла голову. От себя скрывать это было уже бесполезно я любила! Впервые в жизни я переживала настоящую любовную лихорадку. Разве я представляла себе раньше, что такое бывает?!

Как люди любят? Мне казалось, я все об этом знаю. Моя любовь к Приаму, ясная, спокойная, определенная, давала мне глубокое чувство уверенности в себе и незыблемости с малолетства знакомых устоев. Наша супружеская связь была естественной частью этих устоев - как трапеза или хозяйственные заботы. Я не замечала близости с мужем : никогда не стремилась к ней и не уклонялась от нее. Она была фоном моего ночного отдыха, необременительным, как первый, тут же забывающийся сон... Я долго не могла понять, какого рода мой интерес к Эсаку. Вернее, с самого начала мне была ясна лишь некоторая грань этого интереса. Мне было сладко ощущать его присутствие , всецело превращаться в слух, наслаждаясь его речами... и в то же время от этих невинных удовольствий исходило такое напряжение риска и страшной опасности, что я поневоле должна была ДУМАТЬ, в результате я словно очнулась от смертной истомы... ожила... зашевелилась... задышала... Эсак разбудил мою мысль, и постепенно я научилась обмениваться с ним мыслями... почти без слов. Мы были близки на совершенной, почти божественной, духовной высоте это было единство общего молитвенного экстаза, в котором рождалось нечто такое, чему мы оба не знали имени.

При этом только наши глаза соприкасались друг с другом - мои, жадные, ищущие, и его- внимательные, насмешливые, острые, как колючки шиповника. Мое нетерпение между тем возрастало, и я, наконец, начала отдавать себе отчет в том, что меня сжигает страсть. Это было обезоруживающее открытие! Я решила, что более ноги моей не будет в келье Эсака. Справлюсь, думала я. Я сильная. Я все могу. Есть, наконец, ценности, которыми нельзя поступаться.

Я выдержала ровно две недели. Когда вторая приближалась к концу, я была больна от тоски, - у меня открылся жар, я не могла смотреть на пищу и таяла, как вода, разлитая на солнцепеке. Обеспокоенный Приам взял да и позвал ко мне Эсака. И тот, конечно же, не замедлил явиться. Какие небесные силы удержали меня от того, чтобы в присутствии мужа не броситься на грудь прорицателя, приглашенного к больной?! Эсак же ничем не выдал волнения может быть, потому что его и не испытывал?.. Он взял мою левую руку, прижав большим пальцем жилку у запястья, потом приложил ледяную ладонь к моему лбу. И, глубокомысленно сдвинув брови, сообщил Приаму, что ему следует ожидать дальнейшего прибавления в семействе. Боги! Как в этот момент мне хотелось разбить что-нибудь о его многоумную голову!