Что посеешь - Вадим Фролов

Римма Васильевна совсем растерялась. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как сопит на задней парте Жорка Чижиков, уткнувшись в детективную повесть. Потом Римма Васильевна вздохнула и просто сказала:

— Не знаю, Петя. К стыду своему, не знаю.

— А вам и не надо этого знать. Вы литературу преподаете. А мне надо я и знаю.

— И все-таки двойку мне придется тебе поставить, — с сожалением сказала Римма Васильевна.

— Ставьте, — безразлично сказал П. Батурин, — только, значит, несправедливый вы человек.

Римме Васильевне стало плохо, и она ушла из класса.

Последствия? А как вы думаете, какие тут могут быть последствия? Плохие, конечно. Педсовет и прочее. Римма Васильевна простила — она добрая. А вот педсовет решил вызвать Петькиных родителей, а самому Петру дать строгое предупреждение.

Вот тут в самый раз рассказать о Петькиных родителях.

Родители у Петьки были не то чтобы очень знаменитые, а просто уважаемые. По-моему, вполне подходящие были родители.

Мария Ивановна, вроде бы, и ничем особенно не отличалась — работала ткачихой на новом комбинате и кормила и «обихаживала» своих двух мужиков — Степана и Петра. А о Степане Александровиче — Петькином отце — стоит сказать особо. Ему было около сорока, но он еще играл в футбол за сборную цеха. А совсем недавно играл за сборную завода. А еще раньше, когда был помоложе, входил и в сборную города. Сейчас он, конечно, играл не так уж здорово, но цеховую команду выручал. Команда была слабоватая, игроков не хватало, и он еще довольно неплохо играл в защите. Некоторые посмеивались вот, мол, «старикашка» былую славу забыть не может, но те, кто Степана Александровича знал, те не смеялись, те уважали.

— Степан, когда надо, — говорили они, — всегда выручит. Он такой.

Еще Батурин-старший отчаянно любил рыбалку. Сам мастерил всякие хитрые снасти и знал назубок повадки всех рыб. Сутки мог он просидеть на реке, независимо от улова. У него по рыбной ловле была даже целая библиотека, и с ним советовались самые заядлые рыбаки.

Батурин-старший работал токарем. Как поступил после ремесленного училища на машиностроительный, так по сей день там и оставался.

С образованием у него было слабовато. После ремесленного нигде и не учился, разве только на курсах каких-то.

— Ну и что? — говорил он. — Так уж получилось. Работаю-то я как надо.

И это было правдой — работал он хорошо. Степана Александровича уважали и на заводе, и в городе. И, конечно, жену его Марию Ивановну Петькину маму — тоже уважали.

И представляете, как она огорчилась, когда ее и Степана Александровича вызвали на педсовет и заявили, что их единственный и любимый сын Петр — лоботряс и невоспитанный человек и не выгонят его из школы только из уважения к ним.

Мария Ивановна была человеком добрым и веселым, но в этот раз она так расстроилась, что не удержалась и дома влепила Батурину-младшему хо-о-орошую затрещину. Петр страшно удивился, но благоразумно промолчал, чтобы не схлопотать еще, а Степан Александрович поморщился и ушел в другую комнату. Уже потом, наедине, он сказал Марии Ивановне, что зря она так, что Петька все-таки человек и не стоило бы… Но Мария Ивановна очень рассердилась.

— Ты в футбол гоняешь до старости лет и рыбку ловишь! И тебе наплевать, что у тебя сын лоботряс… невоспитанный, — сказала она и заплакала. — А я вас обуваю, обшиваю, кормлю и еще воспитывать должна. А тут слушай такое…

Степан Александрович ужасно устыдился.

— Ты, Маша, того… не сердись и не плачь, сказал он смущенно. — Петькой я займусь. Это верно ты говоришь — мало я им занимался, но ты не сомневайся: я ему покажу где раки зимуют!

— Правильно, Степа, покажи, — сквозь слезы сказала Мария Ивановна. — Он ведь хороший, только отец на него мало внимания обращает.

— Я обращу! — твердо заявил Батурин-старший. — Я так обращу, что он у меня…

— Вот это не надо, Степа, — рассудительно сказала Мария Ивановна, — он ведь все-таки человек.

Я так подробно передаю этот разговор, потому что мужественный Петр Батурин его слышал. Нет, он не подслушивал специально, а просто так получилось — он в это время стоял за дверью и переживал, ну, и услышал, что о нем говорят.

Глава II

Судьба Виктора Пискарева была определена на много лет вперед. Все было расписано, как по нотам, или, как говорят сейчас, запрограммировано. И проклятый вопрос «кем быть» перед ним не стоял.

— Он будет работником умственного труда, решительно заявила мама уже через несколько дней после появления Витеньки на белый свет. — Посмотрите на его лоб, — говорила она всем, кто склонялся над его колыбелью. Такие лбы бывают только у ученых!

— По-моему, лоб как лоб… так себе, — возражал Пискарев-папа, правда, не очень уверенно. И, заметив негодующий мамин взгляд, добавлял примирительно: — А впрочем, чем черт не шутит вот лысина у него действительно, как у ученого, профессорская лысина.

Словом, с самого рождения и по нынешний день вся жизнь Виктора Пискарева втискивалась в железные рамки маминой программы. Ученый и никаких гвоздей! Хоть ты лопни! Никаких сомнений на этот счет у Витиной мамы не возникало. Если, например, в первом классе Витя вдруг получал двойку по такому важному предмету, как начертание палочек и крючочков, мама говорила, что у всех ученых всегда был, есть и будет плохой почерк — им не до почерка, им надо делать великие открытия, а палочки и крючочки пусть красиво пишут девчонки или художники. А когда Витенька уже в шестом классе вдруг получал двойку по географии или, скажем, по математике, мама говорила, что в истории отечественной и иностранной науки были, были, были такие случаи, когда некоторых даже исключали из школы или из института за неуспеваемость, но они все же становились потом очень, очень, очень известными учеными. Просто отдельные преподаватели ЗАВИДОВАЛИ гениальности отдельных своих учеников, а потому и придирались к ним всячески.

В общем, для Серафимы Аристарховны — Витиной мамы все было ясно. Не ясно было только одно: в какой именно науке проявит Витенька свою гениальность. Ну, да это не так уж важно — лишь бы проявил. И Пискарева-мама старалась вовсю. Она без конца советовалась со всякими знаменитыми докторами. Поэтому у Витеньки была не просто еда, а «рацион питания». И кормили его не пирогами и пышками, а жирами, белками, углеводами, витаминами и калориями, причем в строгих пропорциях. А вместо обыкновенного распорядка дня у Вити был строго научный режим, да такой железный, что даже терпеливый и послушный Витенька иногда волком выл в свою подушку.

Насчет занятий я уж и не говорю. Сами понимаете, что заниматься Витеньке приходилось как зверю, и ни на какие другие дела у него времени совсем не оставалось. Какой там хоккей или поход! Какие там рыбалки! Единственно, что разрешила ему Серафима Аристарховна — это заниматься в музыкальной школе по классу фортепьяно. И то только потому, что она слышала, что многие ученые играли на рояле или на скрипке — для отдыха после научных трудов.

Ну, ладно, если бы Серафима Аристарховна воспитывала таким манером только своего ненаглядного Витюню. Хуже другое — она считала своим долгом агитировать всех соседок, у которых имелись свои Вани, Пети и Васи.

Соседки слушали умные речи Серафимы Аристарховны, ахали и охали. Их начинала мучить совесть и грызть черная зависть, и они бежали домой жучить своих неразумных потомков и ставить им в пример гениального Витеньку Пискарева. Безалаберные потомки бунтовали и не поддавались. Из-за этого в доме № 13 происходили бои местного значения, после чего неразумные потомки мчались играть в футбол, или на реку, или еще куда-нибудь.

А Серафима Аристарховна говорила озадаченным соседкам:

— Это точно, что в нашей стране все профессии нужны и почетны. И я готова пожать руку, скажем, любому грузчику, я уж не говорю о таком замечательном токаре-новаторе как уважаемый Степан Александрович, — и она кланялась слегка в сторону Марии Ивановны, которая, увы, тоже слушала ее. — Или, например, работнику сферы обслуживания (легкий поклон в сторону бабки Авдотьи, у которой внучка торговала пивом). Все это совершенно справедливо, — продолжала С. А. Пискарева. — Но! В наш век технической р-р-революции и научного пр-р-рогр-р-ресса! Кто? Является? Самым? Главным? В нашем? Обществе? Кто? Я вас спрашиваю!

Соседки виновато опускали головы: они, честное слово, не знали, КТО? ЯВЛЯЕТСЯ? САМЫМ? ГЛАВНЫМ???

— Без ученых, — торжественно возглашала Серафима Аристарховна, — в наш в-э-эк ни хлеба не испечь, ни в небо не взлететь. Вот так-то! И потом, — тут она несколько понижала голос, — сейчас в газетах пишут, что в хорошей жизни большую роль играет и материальный фактор, то есть, попросту говоря, денежки. А уж ученый!.. — и она разводила руками, дескать, чего уж тут говорить, сами понимаете.