Иные истории. Предметы и люди - Мария Сухарева

Мой Король ушел, чтобы стать художником. Я знаю, он взял бы меня с собой, да только я не приспособленный к кочевым условиям… не художники мы-с, – он грустно улыбнулся складками потертой обивки. – Вот такой я трон – без Короля. А ножки на самом деле у меня уже давно нет, просто Он умел удерживать равновесие.

Красная помада

Нет, мне все это решительно надоело, вот возьму и испорчусь! А что? Мне девочки рассказывали, как портиться. Правда, они это используют, чтобы прервать свое бесконечное стояние на полках в ожидании покупателей. Тут мне, конечно, грех жаловаться – пользуются мной часто, да, вот только я потом за это и получаю. Вчера вон только летела через всю комнату об стену, даже краешек откололся. А я разве виновата, что она сама все время берет меня с собой? Вечно трусь в этой малогабаритной косметичке. А потом начинаются проблемы, и все говорят, что из-за меня. Нормально вообще? То находят мои следы на воротниках его рубашек, то на наволочке, то в пепельнице на тонких сигаретных окурках. И начинается: жена скандалит, этот дурак играет в молчанку, а моя мадам рыдает: «Не могу так больше!»

Потом вроде все утихает на пару недель, и опять по кругу. Главное, он ей потом еще и выговаривает, это, мол, все твоя красная помада. Нашли крайнюю! Боже, почему меня не купила какая-нибудь киностудия, я бы в исторических фильмах играла, разведчиц всяких. А что? Я б смогла! У меня потенциал знаете какой? Я и блестеть могу, и матовости добавить, а как на мне капли воды шикарно смотрятся!

Помада замечталась и вдруг услышала, как открывается косметичка:

«Да, милый, лечу, через пять минут спускаюсь!» – донеслось до нее.

«Ну, вот, опять…» – только и успела подумать помада, как изящные пальчики схватились за колпачок.

Дверь

А меня с фабрики сразу сюда и определили. В пятьдесят восьмом году. Не думала, конечно, что стану подъездной, но, в принципе, не такой уж плохой вариант. Во-первых, на свежем воздухе, во-вторых, дядя Степа меня от снега и дождя защищает. Это козырек наш, вон как вытаращился, мне с лихвой хватает. В-третьих, я ж в самом центре событий, мимо меня муха не пролетит. Это важно. У меня ж порода, гены. Понимаете, я из дуба, не то что эти ширпотребные из других подъездов. Меня вообще какому-то генералу на дачу собирали, да Ванька, кладовщик новенький, что-то там напутал и забузовал меня сюда, ну а когда спохватились, я уже тут висела. Вот, значит, без малого уже шестьдесят лет.

Насмотрелась я разного. Дом тоже новехонький был, мы с ним вместе вахту-то и принимали. Помню, как растопырили меня на целый день и давай туда-сюда по этажам бегать: шкафы, диваны, стулья, коробки всякие, даже пианино! У меня аж петли затекли и ручка об стену неудобно терлась. Ну, это ничего, я ж понимаю. Зато потом, когда улеглась кутерьма, гости пошли. Новоселье отмечали. Чуть погодя колясочки начали провозить, велосипеды, самокаты. Бывало, что и в последний путь провожала. Всякое было.

А однажды случилась история со мной! У Ленки из пятой квартиры хахаль был, студент, щуплый такой, вечно в шарфах каких-то дурацких ходил и все терся около меня. Сдалась я ему! Подойдет, бывало, и трогает, гладит, высматривает что-то. Неудобно, ей-богу. А в один прекрасный день пришел с красками, ящиком, стремянкой. Ну, все, думаю, отвисела ты свое, мать, сейчас он тебя того, на свалку истории отнесет. Понятно теперь, чего таращился. Зажмурилась я от страха, не шелохнусь, а потом чувствую, вроде шкурит меня, приятно так, щекотно, краской запахло, потом пилить что-то начал. Открыла я глаза, батюшки! Ну красота! Фиолетовая я теперь, да с окошком и цветами, и ручка новая. Оказалось, это он дипломную работу в институте сдавал, дизайнер он. С Ленкой они, кстати, расстались в итоге. Приземленная она девка, а он, говорят, в Америку уехал. Меня же местной достопримечательностью признали, теперь детям показывают. Вишу вот, несу культуру в массы.

Добро и зло

Я живу на этом утесе очень давно, настолько давно, что имя человека, выковавшего и установившего меня, уже стерлось с могильных плит заброшенного кладбища. Я – клетка, я защищаю добро от зла. Во мне заканчивают свои дни божьи отступники. В исступлении сжимают они мои плети усталыми руками и, подняв белесые глаза, смотрят на небо. Я много раз задавала себе вопрос: «Почему? Почему они хотят узреть там того, кого предали?»

Друзей у меня немного: скала, удерживающая мою башню, почерневшее от удара молнии дерево, грифон, прилетающий в поисках пищи, да заплутавшие чайки, изредка оживляющие мою обитель пронзительными криками. Когда море штормит, буйные языки волн поднимаются на утес, будто желая взять его приступом. Иногда я чувствую влажные капли на своих прутьях – это моменты особенной радости.

Сейчас заключенных всего трое. Всего три пары обреченных глаз смотрят сквозь меня. Врачеватель Илай, он делал травяные снадобья и лечил смертельно больных людей, но церковь сочла его колдуном. Танцовщица Ида, убившая обидчика своей матери. И преподобный Эжен, укрывавший у себя в келье и тайком учивший грамоте крестьянских детей. У этих людей нет ничего. Их слезы и молитвы слышу только я.

Перед казнью к узникам приходит священник и судья. Первый отпускает грехи, второй исполняет последнее желание. Они приезжают на дорогих каретах в окружении свиты. С каждым разом им все труднее подняться на башню – мучает одышка. Однажды я слышала, как они обсуждали, что выносить подкупленные обвинительные приговоры становится все труднее и поэтому нужно поднять плату.

Увы, я никому не могу рассказать об этом, ведь я всего лишь клетка. Я защищаю добро от зла, вот только с какой стороны это добро?

Луи

На эту часть пляжа люди заходили редко, поэтому его обитатели слыли счастливцами. Ничто не нарушало ход их вечности. Огромные валуны подставляли гладкие бока нежным пенным объятиям, чайки вальяжно прогуливались вдоль берега, рассуждая о скоротечности бытия, морская тина, отвергнутая пучиной, коротала свои последние часы под жарким полуденным солнцем.

Адель была особенно хороша сегодня. Волны едва доставали до нее, обдавая влагой ее розовую спинку с тонкими белыми прожилками. Луи любовался ею. Он лежал чуть поодаль и подставлял солнцу свое серое грифельное угловатое тело. Он не был обласкан морем, поэтому выделялся среди других камней своими острыми линиями.

– Адель, – говорил он ей, – ты прилетела с неба.

– Почему? – удивлялась она.

– Ты похожа на кусочек закатного розового облачка. Он откололся и упал на этот берег, чтобы быть со мной.

– Ты выдумщик! – отвечала она.

– Вовсе нет, просто ты сама не знаешь, как прекрасна.

В этот миг волна накатила чуть сильнее, и Адель очутилась совсем рядом с Луи, так что он почувствовал ее прохладное прикосновение. Как бы он хотел остановить это мгновение, заставить море замерзнуть, чтобы провести остаток вечности с ней, оберегая ее, любя ее.

Когда внезапная тень накрыла обоих, Луи подумал, что идет огромная волна.

– Смотри, какой необычный! – большие голубые глаза пристально рассматривали Адель.

В этот день Луи видел ее в последний раз. Люди забрали ее с собой. Они оказались опаснее моря…

Шли годы, росли города и когда-то безлюдный пляж стал центром туристической жизни. Луи видел множество людей – они смеялись, танцевали, загорали, любили. Он завидовал их беспечности и не мог простить им Адель.

Но однажды на закате, когда, утомленный и уставший от летнего зноя, он уже собирался погрузиться в сумрак пучины не на шутку разыгравшегося моря, на пляже появилась девушка. Она шла вдоль берега, и в такт шагам на ее шее раскачивался кулон из розового камня.

Луи сразу узнал Адель. Она изменилась, ювелир обточил ее естественные формы, сделал надрезы и выемки, но все же это была она.

– Адель! – крикнул Луи срывающимся голосом.

Конец ознакомительного фрагмента.