Объяснение в ненависти - Петр Владимирский

И вот совсем недавно…

Случилось банальное и пошлое. То, что выглядит смешным только в анекдотах, когда супруг (супруга) внезапно возвращается из командировки. Вера Лученко не была ни в какой командировке, а всего лишь находилась в клинике на ночном дежурстве, но факт остается фактом. Коротко: она застала любимого мужчину с другой женщиной. Всегда кажется — с тобой такого никогда не может произойти. И обычно никто не предполагает, что попадет в подобную ситуацию. Никто этого не ждет. Но как раз именно когда не ждешь, судьба любит выкинуть неожиданное коленце. Отключить свет, перекрыть кислород, насадить тебя на боль, как на иглу, — трепыхайся, мотылек!.. И ты просыпаешься наутро, как в ночь из яркого сна, как в морозильную камеру из жаркого лета. Как после ампутации сердца. Каждое движение сопровождается болью: протянешь руку к соседней подушке — боль, увидишь под кроватью две пары тапок — боль, в ванной два халата — нож в грудь, забытый мужской свитер на кресле — мрак в глазах, заметишь его любимую красную чашку в раковине — рррычание! — ррразбить и в ведро!!! Пес шарахается из-под ног, склоняет удивленно голову набок… Тут уже совсем плохо, ведь животному не объяснишь. Иди на место и ложись спать! Не-ет, надо съезжать из квартиры. Прочь, куда угодно, даже к бывшему мужу со свекровью, это временно, позже найдется вариант жилья…

Собиралась на дежурство, как зомби. Пила кофе или нет? — вроде щелкала выключателем чайника… Долго стояла у двери, шарила вокруг взглядом — все ли взяла? — а что вообще нужно взять? — как доехала? — неизвестно. И никто не видит, что от тебя осталась одна пустая оболочка.

Вера подошла к окну. За окнами клиники трепетал свежезеленый май. Как девочка-подросток, весна робко пробовала первый в этом году мейк-ап. Нежные салатовые ладошки кленов только проклюнулись. Тонкие березки помаргивали пушистыми зелеными ресничками. Яркий весенний свет падал на мохнатые щеточки туи, и они сияли изумрудными проблесками. Впервые за весь год желток солнца лучился на синем небе так жизнерадостно, точно зимы вообще никогда не было. Только сияние весны нисколько не радовало женщину, прижавшуюся горячим лбом к прохладному стеклу. «Ну зачем я пришла так рано? Пришла бы, как обычно. И ничего бы не узнала… Фу! Себе-то врать зачем? Все бы сразу поняла и узнала!» Ей отчаянно хотелось, чтобы измена оказалась просто дурным сном, и она упрямо продолжала фантазировать: «Я забралась бы к нему в нагретую постельку. Таким был наш ритуал. И он, сонный и горячий, стал бы тереться носом о мою щеку. А я прижималась бы к нему, и он сказал бы мне, что я его щеночек… Теперь конец всему. Нашим трогательным ритуалам, его утренним запискам, нашей любви и нежности. Всему конец. Как дальше жить? И главное, зачем?»

Слезы спасительно потекли по щекам, тяжело засевший за грудиной узел боли стал потихоньку ослабевать. Вера, конечно, умела «сохранять лицо» — в ее профессии это происходило почти автоматически. Хотя и в обычной жизни она умела не показывать, что творится на душе. В самые горькие минуты могла улыбаться и пожимать плечами — для публики. Сейчас никого рядом не было.

— Доктор, можно войти? — прошелестело от дверей.

— Закройте дверь. Я вас вызову! — резко ответила Лученко, не оборачиваясь. Не хватало еще, чтобы ее увидели такой!.. Ну вот, доктор, ты уже на работе своей «отрываешься». Зря. Работа — единственное, за что можно уцепиться, чтобы уцелеть. Только работа, осмысленная деятельность, помощь другим страдальцам спасает и всегда будет спасать. Если тебе плохо — работай. Если тебе кисло, у тебя неприятности и хандра, там и сям болит или «тянет» — иди работай. Если тебе скучно и неинтересно жить, если ты сипишь и температуришь, если по тебе проехал асфальтовый каток Фортуны и места живого не оставил — иди и работай. Назло, поперек и упрямо, ныряя с головой. А когда вынырнешь на поверхность — удивишься: не так уж все безнадежно.

Вера подошла к зеркалу и посмотрела на себя хмуро. Вспомнила, как любимая тетя Лиза говорила, увидев племянницу расстроенной: «Что-то ты, горлица моя, с лица сбледнула!» Горлица, несмотря на страдания, выглядела очень привлекательной, хотя сама себя таковой не считала. Конечно, Верину внешность не назовешь подходящей для обложки модного журнала, мало ли у кого правильные и гармоничные черты лица. Некрасивая красавица — вот что о ней можно сказать. Но Лученко становилась действительно красивой, когда находилась в движении, особенно во время беседы. Собеседником она всегда была идеальным, уникально талантливым, с каждым перевоплощаясь в его эхо-отражение, с каждым разговаривая в одном темпе, дыша в одном ритме, меняясь внешне, становясь то ниже, то выше, то немочью бледной, то зноем жарким. Она была каждым своим пациентом: и нервно-оживленным, и тягуче-печальным, в каждого вживалась, в каждом болела и выздоравливала, впитывала каждого в себя, в каждом жила некоторое время, гостила в его сознании легко и безболезненно, ничего не нарушая, протирая там накопившуюся пыль, отмывая окна души и убирая прочий мусор; обнаженными пальцами ощущала дрожание паутинок чужих судеб и умела сшивать разорванное. Ее доброжелательную энергию собеседник всасывал, лакая, как щенок, радостно и жадно. А на фотоснимках она получалась не очень. Холодный глаз объектива лишь фиксировал женщину небольшого роста, привлекательную, но не слишком. Высокий гладкий лоб, длинные красивого рисунка брови, глаза то серо-синие, то сиренево-фиолетовые, то вообще непонятно какие; прямой носик с красиво вылепленными чуткими ноздрями, выразительные чувственные губы. Даже точный цифровой фотоаппарат не мог показать во всей красоте роскошные каштановые волосы, от природы вьющиеся, густые и блестящие. Все то, что обрушивает на зрителя реклама шампуней, — все эти волны причесок и льющиеся каскады завитков, у нашего психотерапевта были от папы с мамой. От них же была та округлость форм, когда все женские прелести очевидны и привлекают мужские взгляды. Тонкая талия переходила в широкие бедра, впрочем, в меру широкие, но очень женственные. Высокая грудь и покатые плечи заставляли вспомнить девятнадцатый век, с его дамами в открытых бальных платьях.

Словом, Вера была привлекательна, хотя и смотрела обычно на себя с разумной долей скептицизма. А сейчас — особенно. Она изучала свое отражение в зеркале в поисках какого-то изъяна. Изъян этот должен все объяснить. Ведь мужчина не изменяет просто так, всегда и всему виной женщина, ее неумение или нежелание быть необходимой, интересной, важной в его жизни. Да?

Врачебная практика подтверждала, что в изменах за редким исключением виноваты обе стороны. Для внутреннего пользования она называла мужичков, любителей «сходить налево», «хомо блядикус». Но Андрей не был из их числа, она точно знала. Не мог человек, с которым она прожила два самых счастливых года своей жизни, оказаться банальным бабником! Значит, проблема в ней. Что-то с ней не так, неправильно, или она вообще идет по жизни не туда. А как иначе? Они редко виделись: каждый был поглощен своей работой, она пропадала у себя в клинике, он возился со зверушками в ветлечебнице и ездил на вызовы. Собственно, по-настоящему они встречались лишь ночью, в постели. Ей вдруг вспомнилось, как совсем недавно Андрей сказал: «Давай вместе смотреть сон. Хочу, чтоб даже сон у нас был один на двоих!» Они любили. Вера всегда знала, что способность любить — такой же дар, как музыкальный слух. Как умение различать сотни цветовых оттенков. Для нее — главная ценность. До встречи с Андреем ее жизнь была совсем другой. Она находилась в каком-то межсезонье, как фруктовое деревце под снегом. Андрей согрел ее своим чувством, она расцвела как яблонька. И теперь непослушное подсознание продолжало назойливо подсовывать ей картинки.

Выходной день. Они решили устроить пикник. Андрей везет их с Паем куда-то за город. Выбирает замечательное место: озеро, сосновый лес и ни одной живой души. На костре варят кулеш. Купаются в озере. Швыряют собаке палку, она приплывает с уловом в зубах, отряхиваясь, обдает их брызгами. Вера визжит, Андрей хохочет, Пай с заливистым тявканьем носится вокруг. У них одновременно рождается желание. Андрей обнимает ее, они опускаются на плед, купальник и плавки летят в сторону, два обнаженных тела превращаются в одно — ненасытное. Они любят как в первый раз, словно этого никогда с ними прежде не случалось. Природа соединяется с ними в этом любовном ритме, первобытном экстазе. Верхушки сосен покачиваются под ветром в такт их движениям. И мир растворяется в сладких судорогах. Они бегут к воде обнаженные и плывут вместе на середину озера. Ложатся на спину, смотрят в небесную синь. Мужчина подплывает к своей любимой и нежно целует в губы. Потом в шею, грудь, в живот, она уже не может удерживать равновесие. Окатывает его водой, смеется. Они плывут к берегу, и на мелководье он снова затевает любовную игру. Пес скачет вокруг, громким лаем демонстрируя, что он тоже настроен игриво…