Крылья Кхарту - Елена Панова

Мы все больше и больше очеловечивались, страсти стали касаться нашего рассудка и оказывать влияние на мысли и поступки многих.

Родив меня, матушка в тот же час, бросив свое порядком надоевшее ей тело, отправилась в мир иной, нисколько не волнуясь о судьбе того существа, которое провела в этот мир через свое тело. Вырастила меня, воспитав по всем правилам, приемная сестра отца, Тхакенда, бывшая управительница четвертого царства. По решению собора верховных жрецов, она оставила свой пост, передав его молодой преемнице, и всецело посвятила себя воспитанию маленькой сиротки. Четвертым в моей семье родился мальчик. Мать его — царица египетского царства Хетаки, по причинам вполне уместным отдала сына на воспитание в наш Северный дворец вместе с чернокожей нянькой. Очень красивый родился ребенок, таких изумрудных глаз я не встречала ни у кого из людей, только у диких черных кошек можно увидеть такой цвет. Нянька, казалось, ради забавы, а скорее всего, как я теперь начинаю понимать, по дальновидному плану, привезла его в покои одетым девочкой, и все так и остались при мнении, что привезли сестру на воспитание. Было ли это попустительство со стороны отца или коварно использованная магия, но мальчик так и рос принимаемым за девочку.

А я, что же молчала я? Об этом знали только трое: тайный советник, нянька и я. Мое малодушие ли заставляло молча наблюдать за всем происходящим, или это объяснялось присутствием чар египетской царицы Хетаки, где теперь искать виноватых? И есть ли в этом смысл? Если я нахожусь в таких условиях, значит, и во мне есть причина. Вопрос один: много ли этой причины?

Шорох, мягкое прикосновение лап к каменному полу, не имея возможности поднять голову и посмотреть, почувствовала осторожное прикосновение внимания кошки, моего маленького пушистого советника. Это необычное существо, имеющее кошачье тело, с тех пор, как себя помню, всегда находилось подле меня. Ее серебристые глаза отвечали мне на все вопросы о метаморфозах погоды и о движении подземных вод. Даже в дальних поездках она сопровождала меня. Лохматое создание осторожно приблизилось к подиуму и, встав на задние лапки, заглянуло мне в глаза.

«Коварный человек, коварный. Он всех жадно захватывает. Умная ты, но не кошка. Жаль», — прошелестело в моем уме. Это прошли в сознание ее мысли.

«Помоги мне, что произошло? Я ничего не помню». Настроившись на её волну, я пыталась через сознание маленького зверька увидеть что-нибудь из события, произошедшего со мной.

«Тебе уже помогают, ты только постарайся настроиться на приём сообщений. А я тут поблизости буду».

«Теперь не теряй рассудка и будь холодна, как пламень в ночи, и сохрани терпение и доверие к себе и вспоминай, вспоминай, вспоминай... время вспомнить до рассвета», — прозвучал в глубине ума ментальный голос верховного жреца, по роду отца моего, несравненного Аксипотамуса.

Теперь я вспомнила все! Пространство раздвинулось, цветовые потоки по спирали вошли в мое сердце, неся импульсы воспоминаний, неся помощь моего отца, который в это время находился в центральном святилище храма во главе старейшин. Чтобы помочь мне за короткое время вспомнить все, он открыл свое сердце для моей нестерпимой боли, которая сочилась и заполняла все мое существо, для всей боли: и тела, и разума. Он впитывал ее в себя, чтобы я могла освободиться от скрежета гнева, наполнявшего сознание, чтобы могла вспомнить и довести то, что исправить уже было невозможно, до логического завершения с наименьшими потерями для пространственно-временного колодца. Это было необходимо сделать в интересах не только настоящего, а также и будущего, и даже более того.

Память открывалась еще несколько мгновений, и эти просветы в сознании развернулись, и картины прошлого проступили еще четче. Перед моим внутренним взором возникли голубоватые своды Центрального святилища храма. Единственный раз мне было позволено взглянуть в глаза своей судьбы и мельком — даже не увидеть, а прочувствовать эту нить, называемую жизнью: прошлое, настоящее, будущее. Это произошло во время посвящения на царствование. Оно происходило там же, в центральном святилище храма, у колодца Забвения и Памяти. Колодец Абсур-хи, напоминающий овальный бассейн, был окантован камнем, похожим на гранит, и выстлан по внутренней поверхности единой пластиной в три слоя: золото, серебро, литий. А внутри этого сооружения хранилась светящаяся субстанция, как огромная капля, возвышавшаяся над краями хранилища. Эта жидкая пространственновременная структура сознания, которая была воссоздана по архивным записям наших пращуров, пришедших на Гею с далекого Кседота. Впоследствии тут, на Гее, названной аборигенами Марсом, уже в первом тысячелетии правления нашего народа.

Колодец Времени. Там записано все: прошлое, будущее, все. К служителям храма, хранителям времени, предъявлялись воистину нечеловеческие требования. Подумать только, какими необходимо обладать качествами личности, чтобы была возможность выдержать и не вмешаться в ход событий, имея на это силу, но не имея права и отвечая не только за свои слова, но и за каждый шорох мысли, за каждый свой вздох. Таким был тот, который приходился мне отцом по линии человеческой, — Аксипотамус. Я увидела его склонившегося над сферой Колодца Времени. Светлые волосы Хранителя спускались до плеч, схваченные золотистым обручем, закрывающим часть лба. Состав сплава этого обруча усиливал каждое сказанное слово до необходимого диапазона, и это же происходило с любой мелькнувшей мыслью. Статное тело, которому не было возраста, и глаза своей глубиной могли соперничать с Колодцем Времени. Я утонула в воспоминаниях и окунулась в детство.

В те времена мне, будущей царице, позволяли присутствовать на церемониях, проводимых в храме. Меня учили царствовать. Это тогда я в первый и последний раз дотронулась до священного камня, который отец носил оправленным в белый металл на правой руке. Камень был похож на небольшое птичье яйцо голубого цвета. И магическая глубина камня, свет отцовских глаз и бездна колодца сливалось в единое созвучье временного портала. Там был вход и выход этого мира. Тот безумный холод промежутка времени я помнила всю жизнь. Холод от камня, леденящее звучание которого прошло через мою руку и мое сердце. Я тогда не отдернула руку, а так и стояла, глядя в глаза главному храмовнику. В моём сознании с огромной скоростью пронеслась цепь моих воплощений, и не только на этой планете. И это был миг и бесконечность одновременно, темнота и свет, леденящий жар. Мне не было страшно, мне не было больно, мне было никак. Меня просто не было. А был полет сознания, в полете и движении, остановка в невесомости.

Тогда, в тот день, главный храмовник, взяв меня на руки, отнес к дворцовому входу и поставил на колонну. Глядя через сердце прямо мне в душу, проговорил: «У тебя, как ни у кого, есть сила и умение выходить из переходов черных временных порталов с непомутненным рассудком, запомни это навечно».

Это были первые слова, сказанные им лично для меня.

— Ты когда-нибудь снимаешь этот камень? — спросила я у него.

— Нет, когда я его сниму — это будет означать, что я исчерпал все свои возможности для убеждения тебя.

Он поклонился мне, маленькому созданию, стоящему на колонне, и ушел неслышной, скользящей походкой. А я простояла до заката, глядя на солнце, не шелохнувшись. С последними его лучами я уснула, свернувшись, как кошка, а проснулась от света луны, но уже в своей постели.

И теперь, глядя через пространственные отражения, я вижу, как боль из моего тела, из моей структуры сочится по связующей нити сознания в ум и тело верховного храмовника и любимое и почитаемое мною существо все больше погружается в мою боль, впитывая её в себя. Я чувствую, как от боли холодеют его руки и лицо, сжимается сердце, учащается дыхание.

Вспоминаю. Вспоминаю. Столб. Тело маленькое... мелькание каких-то лиц, событий, полоски эмоций, моих и чужих. «Вспоминай, вспоминай», — собирая волю — собираю память. Вот уже восприятие пространства становится устойчивым и я вхожу в новый объём памяти.

Я царица в полном парадном одеянии, которое указывает на законную власть, положенную по закону перворождённым. Гибкое и сильное золотистое тело, золотая, прошитая серебром одежда и одновременно непричастность, непривязанность к телу и к положению. Лёгкое, волшебное состояние! Но при этом присутствует несгибаемое намерение держать свою линию. Наблюдаю, как я иду по множественным переходам, ступеням и снова переходам в резиденцию Верховного Жреца. Вспоминаю, что на этой встрече настояла я, и что откладывать решение беспокоившего меня вопроса я не могла себе позволить. Мне было важно решить проблему, о которой умалчивать было уже невозможно — это о брате. О моем брате, о том, которого привезли из Египта якобы девочкой. Ему исполнилось уже девятнадцать лет, и все во дворце считают его женщиной и готовятся к посвящению и передачи власти одной из окраинных областей нашей территории. Вот и пришло время всем придворным моралистам повеселиться, как быть мне? Вынести это на совместный совет? Это будет потрясением для государства. Начнутся ненужные разговоры, досужие вымыслы, поползут сплетни. Это всё внесёт сумятицу в умы людей, а там и до крупных волнений недалеко!