Господин следователь (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич

Так что, все у нас продумано и просчитано. Не так, как у моих родителей, которые вначале поженились, а уже потом принялись думать. И ребенка, то есть меня, не планировали, он (то есть, я) сам появился на свет. Впрочем, у отца была одна дорога — отправиться в далекий гарнизон, где получил комнату в общежитии.

Правильно говорят, что у каждого свои тараканы. У меня их тоже хватает, но до Ленкиных им далеко. Так вот, невеста считает, что для создания полноценной семьи нам нужна трехкомнатная квартира, в которой будет кабинет, спальня и детская комната. У нас же пока имеется лишь «однушка», доставшаяся мне от бабушки. Я предлагал эту квартиру продать, на первый взнос хватит, да еще и останется, но Ленка категорически против любых кредитов и ипотек.

Впрочем, за пять лет наши тараканы успели подружиться между собой.

— И что опять? — поинтересовался я, опять принимаясь за еду.

Если Ленка ноет и начинает канючить, значит, ей что-нибудь нужно. Не денег — заработок у супруги побольше, чем у меня, а что-то иное.

— Н-ну, понимаешь…

— Оксана Борисовна? — догадался я.

У меня даже аппетит пропал.

— Выкладывай, — вздохнул я. Еще разок глянув на жену, высказал предположение: — Оксану Борисовну нужно на дачу отвезти?

— Ага, — тяжко вздохнула моя девушка.

Возить тёщу — та еще мука. Я ее возил три года назад, так она всю дорогу либо ныла, либо комментировала мои действия. С тех пор категорически отказываюсь.

— Дим, я тебя очень прошу. А иначе мама точно к нам в гости явится. И мне мозг будет выносить с полгода, не меньше.

Ну, нет! Такую гостью мне на фиг не надо. Лучше я все-таки отвезу Оксану Борисовну, пожертвовав половину дня, чем стану терпеть ее у нас дома.

— Так что, сказала — в последний раз просит?

Попробую поймать тещу на слове.

[1] Илья Ильф и Евгений Петров. «Двенадцать стульев». Гамбсовский стул — это кресло с подлокотниками и открытыми боковинами. ГГ мог этого и не знать.

Глава вторая

Вина студента Чернавского

Дядька уже не причитал, а просто сидел на стуле и раскачивался туда-сюда. Видимо, нервы у человека сдали. А я колебался — не выскочить и не удрать ли куда-нибудь?

Но тут я понял, что мне самому может понадобиться медицинская помощь.

Рядом со мной, на стене, к которой я прижимался (И сразу вспомнился классик: «Вы помните, вы все конечно помните, как я стоял, приблизившись к стене» и так далее) висело огромное зеркало в резной раме. Вначале я просто бросил взгляд сбоку — обалдел, не поверив увиденному. А потом, уже не колеблясь, подошел и уставился.

Ё-мое! Это кто там, в Застеколье? Что за парнишка отражается? Нет, не парнишка, а целый парнишище. А себя ли я вижу?

Отображение не радовало. Выше меня примерно на полголовы, (а мой рост метр семьдесят), шире в плечах. И вес, судя по всему, не мои семьдесят килограмм, а добрых восемьдесят, если не восемьдесят пять. И все это было облачено в темно-зеленый пиджак с многочисленными пуговицами, воротник-стойка, как у нынешних парадных мундиров. А по воротнику зачем-то идут две золотые полоски. Как их правильно называют? Кажется, галуны.

Не знаю почему, но принялся пересчитывать пуговицы. Насчитав девять штук, забеспокоился — зачем столько?

И только рассмотрев фигуру и мундир (это не пиджак и не китель, а сюртук), начал всматриваться в свое лицо.

Ну не я это! Вот, точно, не я! И морда ширше, и скулы обозначены. На подбородке жидкая поросль, обозначающая намечавшуюся бороденку.

Странно, что спокойно отнесся к перемене в фигуре и внешности (как бы спокойно!), но вот эта поросль меня убила. Да я отродясь не носил ни бороды, ни усов. Чтобы растительность на лице выглядела прилично, надо за ней ухаживать. А иначе борода превратится в лопату. Нет уж, лучше все сбривать на фиг. И Ленка говорит, что с небритыми целоваться не любит.

Ленка⁈

Кажется, я издал какой-то звук. Не то грудное рычание, не то всхлип, напоминающий храп. Не знаю, откуда этот звук пошел, не то из горла, не то из самого желудка.

— Ванюша, что с тобой? — подскочил ко мне дядька, сразу же позабывший про свои стенания и рыдания.

— Я в зеркало на себя посмотрел, — ответил я, не узнавая своего голоса.

Дядька посмотрел на мое отражение в зеркале, перевел взгляд на меня и с недоумением спросил:

— И что не так?

— А все не так, — хрипло ответил я. — Морда не та, бороденка какая-то дурацкая, как у козла.

— И чего это тебе морда не нравится? — удивленно переспросил дядька. Встав рядом со мной, приобнял за плечи и кивнул с толикой гордости: — Вон, погляди — у меня тоже морда такая же, только постарше. Кровь Чернавских!

Елы-палы, а ведь мы с этим дядькой и на самом деле похожи, словно отец и сын. Правда, он меня пониже. Словно бы отвечая на мой вопрос, Чернавский сказал:

— Вымахал ты, Иван, словно верста коломенская. Но это ты в мамку пошел! — Не потрудившись спросить разрешения, дядька потрогал мой подбородок и хмыкнул: — А бороденка дурацкая, я согласен. Так ее сбрить, и делу конец. Я тебе еще в прошлый раз говорил — не нужна она тебе. А ты заладил — мол, принято так. Студенты, мать вашу! Все-то у вас не как у людей.

— А чего я сделал-то? — беспомощно спросил я, начиная чувствовать себя учеником, класса… пятого.

Ну, это как раз на Камчатке было, когда мы с ребятами отправились ловить крабов. Надыбали старую лодку, запаслись ловушками, закупили мяса. Вот только лодка вдруг принялась течь, кружка, которой мы отчерпывали воду, себя не оправдала. Хорошо, что неподалеку оказались рыбаки, спасшие малолетних лоботрясов. Шуму было! Но я тогда искренне не понимал, отчего на меня орет отец, и почему плачет мама? Ведь я не утонул, чего расстраиваться?

За крабами мы потом все-таки сходили. Правда, со взрослыми. И мне эта ловля совсем не понравилась. Да и не ловля это была, а проверка ловушек, в которые забираются крабы. Я знаю, что крабы хищники, но все равно, они живые существа. А мы их в кипящую воду! Бр-р.

— Так… батюшка, в чем я таком провинился-то? — недоумевал я.

Вот, отчего-то вырвалось слово «батюшка». А отчего оно вырвалось — сам не понял. Ведь не похож этот дядька на моего отца, ни капли, ни капелиночки. Наверное, у меня все-таки крыша съехала. Или я сейчас лежу в реанимации, а моя душа путешествует по иным мирам.

— А что, сам не знаешь? — недоуменно спросил «батюшка».

Я сам выпяливал глаза с еще большим недоумением и нисколечко при этом не врал. Как можно знать то, чего я не помнил? А раз не помнил, так значит, не совершал. Ну, пусть даже что-то и совершал, но это тело, а не мой разум. В общем, как-то так.

— Н-ну… — забормотал я, не зная как обращаться к «батюшке» — на ты или на вы? К родному отцу обращался на ты, а как тут принято? Решив, что сейчас подойдет и вы, проблеял: — Так вы хотя бы намекните, что ли.

Интересно, что мне бы в этот момент положено думать — куда девалось мое прежнее тело, мозг уже начал прокручивать возможные провинности студента, но ничего толкового в голову не пришло. Допустим, завалил все экзамены и теперь меня исключают из универа. Еще вариант напился и явился пьяным на лекцию. Естественно, что после такого тоже исключают. А больше ничего в голову не лезло. Слабовата у меня фантазия. Наверное, потому что сам учился более-менее аккуратно. И стипендию получал, и прогуливал лекции и семинары только тогда, когда слишком спать хотелось. А спать хотелось после ночной разгрузки-погрузки вагонов, после гулянки. Ну, бывало такое, когда подруга оказывалась на другом конце города, а возвращаться домой было влом. Но это еще до встречи с Ленкой было, так что, не считается.

— Эх, ну почему у всех дети, как дети, — горестно вздохнул батюшка. — Вон, у моего товарища князя Голицына сынок векселя подделал. Кажется, и сумма большая — две тысячи рублей, но тут все понятно. Или там, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил. Нехорошо конечно, жалко девку, но дело-то житейское.