Вдоль берега Стикса - Евгений Луковцев

же, мы это уже столько раз видели, что не интересно совсем. А вот он не любит, когда мы смотрим, злится. Зачем его просто так злить? Так что, прощевай, певун!

Взгоготав еще раз, конвоиры скрылись из виду. Ну, хоть факелы оставили. Только воткнули их в крепления на стенах, за краем ямы. Поэтому внизу наступила почти полная темнота.

Алька прислонился затылком к холодному камню и несколько минут сидел бесшумно, неподвижно, глядя перед собой. Здесь было не только темно, но и очень холодно. Постепенно он начал дрожать, а вскоре почувствовал, что отчетливо постукивает зубами. Тогда, кряхтя, снова повалился набок и стал шарить по земле почти совсем бесчувственными пальцами в поисках ножа.

Веревку поселенцы пожалели, взяли гнилую, никуда не годную. Она подалась очень быстро. Хотя нож оказался ей под стать: из никудышнего металла, тупой и мягкий, как старый валенок. Но на путах не было тысячи узлов, как казалось перетянутым рукам, просто пленнику очень плотно обмотали запястья, десятками витков — сплошным слоем. Стоило с грехом пополам перетереть тупым лезвием в одном месте, как пеньковые кольца ослабли и начали сваливаться сами, почти без усилий.

«Зато согрелся!» — сказал Алька сам себе и заскулил. Нет, не от страха. И не от обиды. Кровь вернулась в запястья, ладони и пальцы. Словно тысячи иголок впились в каждый сантиметр под кожей. По крайней мере, сам себе Алька объяснил невольный всхлип именно этим.

В драном мешке он нашёл кремень и факел, смердящий тухлым жиром так сильно, что перебивал даже здешний могильный смрад. К тому моменту, по примерным прикидкам, он находился в яме уже с полчаса. Оставленные конвоирами наверху факелы давно догорели, стало хоть глаз коли. Организм сам собой начал отмечать малейшие шорохи и дуновения ветерка, каждый раз выбрасывая в кровь всё новые порции адреналина.

«Откуда ты его только берешь, из чего производишь? Три дня не жравши, из них день еще и без воды, да на привязи. Вообще сил не должно оставаться для страха!» — увещевал себя пленник.

Или он теперь уже не пленник? А кто тогда? Жертва? Корм?

Не сразу, но огонь удалось разжечь. Руки плохо слушались, зато Алька снова согрелся, неумело высекая искру. Когда пламя прижилось на палке, он встал и поднял факел над головой.

Яма была сырая, мерзкая. Мерзкая она была с первого взгляда, еще сверху, но истинное омерзение вызывала тут, вблизи. Повсюду валялись кости, полуистлевшие тряпки, сломанное оружие и даже один разорванный пополам тяжелый доспех. Но ничего, напоминающего пригодную для носки одежду. Просто кусков ткани хватало, но все они были сырые и гнилые, расползались прямо в руках. Прикрыться от холода этой рванью не стоило и пытаться.

Мало того, кроме ещё одного обгорелого факела, поблизости не наблюдалось никакого другого дерева, даже щепочек на самый крохотный костерок. Зато повсюду висели хлопья сажи, будто здесь не пещера, а жерло старой коптильни. К тому же большинство заржавелых обломков имели такой вид, точно их гнули и плавили в кузнечном горне.

«Дракона вы тут что ли держите?» — пробормотал Алька. И, шатаясь, стуча зубами от каждого прикосновения босых ступней к ледяной земле, пошёл вперед.

* * *

Пленник сидел в самом дальнем углу.

За самой большой грудой щебня. Сидел так тихо и неподвижно, что отличить в сумраке его силуэт от окружающего барахла было невозможно. Но в какой-то момент он открыл глаза и повернул голову, давая Альке возможность оценить перспективы.

Яма и впрямь оказалась огромной. Алька обследовал её не особо тщательно, понимая, что свет с ним очень ненадолго. Почти сразу случилась небольшая радость, пожалуй, первая за целую неделю, а оттого ещё более приятная. Настолько, что Алька даже не расстроился из-за отбитого пальца, когда споткнулся. Главным было, обо что он споткнулся!

Поселенцы отобрали у него эти ботинки в первый же день. Здесь вообще было туго с обувью, местные в большинстве носили самодельную жуть вроде плетёных из толстой кожи сандалий на деревянной подошве. Отсюда вечно мокрые сбитые ноги и постоянные простуды. Выторговать у маркитантов обувку поприличнее могли позволить себе только несколько человек из приближенных к старосте-наместнику или к воеводе. Но и они при виде толстых тёплых горных ботинок пустили слюни.

За попытку отбиться от грабежа Альку избили во второй раз. Первый был за порванное ухо того дурака, что разбил скрипку. Закончив воспитательную работу, ботинки всё-таки сняли. Долго с сомнением разглядывали и даже ковыряли пальцем в глубоком протекторе (здесь, очевидно, о резиновых подошвах никогда не слышали). Потом заметили и обнюхали логотип с клыкастым ящером. Тут бы Альке уняться, но он был слишком зол, поэтому провозгласил на всю улицу, что обувь сделана из шкуры демона, на ней лежит заклятье, которое покарает любого, кто посмеет…

Он много чего наговорил, его иной раз разбирает — не заткнуть. И когда нового владельца ботинок поутру нашли у колодца, утонувшим в корыте для лошадей, виновного немедля определили. Конечно же, это был не сосед убитого, уже щеголявший в обновке, а негодяй и мерзкий колдун Алька.

Его и убили бы, не будь староста всё-таки поумнее прочих. Он приказал выбросить ботинки в яму, от греха подальше, и интерес поселенцев к пленнику мгновенно иссяк. Ямы они явно боялись сильнее, чем иллюзорного проклятия на каблуке. Тогда Алька еще не знал, что это за яма такая.

«Родненькие мои, как же я скучал без вас!» — бормотал он, отыскав среди камней и напяливая впопыхах второй ботинок. Держались плохо, шнурки кто-то варварски спорол ножом, но это ерунда. Главное, теперь тепло и сухо. А шнурки… Алька поскорее вернулся к месту, откуда начал свой путь, и собрал с земли несколько кусков гнилой верёвки. Зашнуровал, как сумел, обувь, да ещё подвязал штаны, всё время сползавшие без ремня на бёдра.

Вскоре первый факел догорел и пришлось использовать остатки второго. Когда уже почти догорал и этот, неожиданно снова повезло. Удалось найти рваную седельную сумку, а в ней — сразу два новых факела, почти сухих, и пучок жирной ветоши в придачу.

Алька окончательно повеселел, даже страх отступил. Стал осматривать землю поблизости: вдруг в сумке была хоть какая-нибудь еда? Ну пожалуйста! Может, она просто выпала?

Тут груда щебня шевельнулась, и Алька увидел его.

Роста в существе было, наверное, метра три. Трудно точно сказать, если такой зверь сидит в темноте, поджав ноги. Грудь у него широкая, пропорционально росту. Прикрыта прекрасно выполненным рыцарским панцирем, матовым,