Хорошая работа - Иван Фролов

— Что ты не понимаешь? Карты были на рейке навернуты, а потом развернулись, — объяснил Гена и тут же признал: — А хорошо получилось, я не спорю… Честь и хвала!

«У нас бы так…» — подумал Паня.

Зал осветился.

— Да-а, техника! — вздохнул Вадик. — Смотри, смотри, Пань!

«Техника» окружала костер, разложенный на невысоком постаменте посередине зала. Здесь были и экскаватор № 14, совсем настоящий, если не считать величины, и домна «Мирная», и станок ударно-канатного бурения, и на полу блестела железнодорожная колея. У Пани защемило сердце, он бросил взгляд на «Уральский хребет», стоявший возле сцены, и омрачился. На холщовом чехле, закрывающем коллекцию, была нарисована горная тайга с гранитными скалами — шиханами и серебряными ниточками водопадов. Это теперь показалось Пане таким неказистым…

Поглощенный своей тревогой, Паня все дальнейшее видел, как в полусне. Ростик Крылов принял рапорты председателей отрядных советов… Перед фронтом участников сбора пронесли знамя дружины… Запылал костер, а попросту говоря, взвились поддуваемые вентилятором красные и желтые шелковые ленты, освещенные снизу… Ребята сели на стулья, поставленные рядами под стенами, и возле костра появился Григорий Васильевич. Он поднял руку, чтобы прервать аплодисменты, ничего не добился и сделал вид, что греет руки у костра. Ребята встретили эту шутку смехом, и аплодисменты затихли.

— Не знал, что в школе настоящий рудничный карьер имеется, — сказал Григорий Васильевич, рассматривая технику. — Работает? — спросил он у старосты кружка «Умелые руки» Вани Еремеева.

— Работает, Григорий Васильевич! — отрапортовал худощавый, долговязый Еремеев, и его лицо, усеянное крупными веснушками, сразу раскраснелось. — Можно начать?

— Начали! — разрешил Григорий Васильевич.

Тотчас же техника ожила. Экскаватор зашумел, ковш зачерпнул из кучи песка, и когда экскаватор повернулся на сто восемьдесят градусов, днище ковша открылось, и песок посыпался золотой струей. Из-под широкого постамента, на котором бесшумно и бездымно пылал костер, выбежал паровоз с тремя вагонами, и под его колесами защелкали стрелки. Станок ударно-канатного бурения принялся мерно стучать долотом в кусок известняка, из летки домны полился чугун, а на колошник домны по наклонному мосту пошли вагончики-скипы, подающие руду и кокс.

— Надо было мне в кружок «Умелые руки» записаться. Их верх! — завистливо сказал Вадик, хлопая в ладоши.

— Чего ты панику разводишь! — оборвал его Гена, сердитым блеском глаз выдавая свое волнение.

Раздались требовательные голоса:

— А коллекция почему закрыта? Почему краеведы прячутся? Покажите коллекцию!

— Кто прячется? — в ответ зашумели краеведы. — Старосты, откройте коллекцию!

— Держись, бедняга! — напутствовал своего друга Вадик.

Старосты краеведческого кружка Паня и Гена встали, подошли к коллекции и взялись за края холщового чехла. Лишь теперь Паня увидел Николая Павловича, стоявшего у двери рядом с директором школы. Николай Павлович улыбнулся старостам и высоко вскинул голову, призывая их к спокойствию и уверенности; Паня заставил себя подтянуться, а Гена и без того держался, как в строю, — прямой и невозмутимый.

Все лампы в зале погасли, лишь костер давал немного света.

— Подождите, Паня и Гена… — сказал Ростик Крылов и громко объявил: — Ребята, послушайте стихи о предоктябрьской вахте!

Длинное стихотворение написал прославленный школьный поэт Миша Анциферов; заканчивалось стихотворение так:

Шуми, гора Железная, шуми, свободный труд!На вахту предоктябрьскую богатыри встают.И мы им пожелаем успехов боевых,Успехами в ученье поддержим дружно их!

«Ох, еще стихи!» — подумал Паня, которому уже не терпелось открыть коллекцию: будь что будет! Но стихотворение другого, тоже знаменитого, школьного поэта — Светика Гладильщикова понравилось Пане, потому что оно славно подошло к случаю.

Откроем тайны гор, чтоб Родина цвела,Чтобы она всегда могучею была! —

звонко выкрикнул Светик, и в ту же минуту Паня и Гена быстрым движением убрали холщовый чехол, точно сняли с Уральского хребта лесной покров.

Дальше Паня, будто со стороны, неподвижный, напряженный, отмечал происходящее. Сначала тут и там раздались аплодисменты, но как-то сразу затихли. Почему? Потому что ребята вскочили, бросились к коллекции, окружили ее, возбужденно переговариваясь, и застыли.

— Ну, затейный, рукодельный народ! — сказал кто-то знакомый, и Паня не сразу узнал голос отца. — Это же такой подарок Дворцу культуры!

— Пань, слышишь? — чуть слышно спросил Гена.

Слышал ли Паня! Он взглянул на коллекцию, точно впервые увидел ее, и не поверил тому, что увидел. Да полно, неужели все это сделано кружковцами?

На столе возвышаются три горы, разделенные неглубокими перевалами. И что с того, что горы невысокие, всего на семьдесят сантиметров, — все же это настоящие Уральские горы, как они рисуются геологам и горнякам: все горные тайны открылись, все богатства объявились, все заветные клады великой сокровищницы стали доступны взгляду.

Горы сияют… Невидимые, скрытые в нишах, лампочки отраженным нежным светом озаряют уступы, террасы, скаты. Свет, переливаясь, становится то слабее, то сильнее, и в безмолвной игре разноцветных отблесков, охвативших горы сверху донизу, Урал показывает свои богатства.

Засветилась волшебная зелень малахита. Сквозь медово-багряный селенит пробился свет только что взошедшей луны. Огненными искрами брызнула по горным скатам киноварь. Расцвели яшмы, прорезанные серебристыми кварцевыми жилами, — причудливые, многоцветные. Тут и там поднялись мраморные утесы — розовые, зеленоватые, серо-облачные. На горной площадке заблестели пириты, как небрежно брошенные золотые самородки, и золотыми блестками закипел красный кварц авантюрин. Распушились хлопья каменной кудели — асбеста, повисли на скалах мхом ягелем. Богатства, богатства стремились вверх — от темных кусков железной руды к хрустальному яблоку, добытому в песках Потеряйки.

Коллекция мерцала отблесками и красками, и выемка-пещера в средней горе тоже стала наполняться светом. Из темноты понемногу выступили самоцветы — каждый со своим огнем, каждый со своей душой. Свет лампочек, скрытых в горе, наполнял прозрачные клетки кристаллов, и самоцветы то разгорались, выбрасывая рубиновые, зеленые, фиолетовые лучи, то словно удалялись, уходили в глубь горы, увлекая за собой сердца в малахитовые гроты, в хрустальные погреба Хозяйки Медной горы.

В пещере возникло что-то неясное, странное и стало разгораться, приобретая все более четкие очертания.

— Каменный цветок, каменный цветок! — заговорили ребята.

Расцвел в пещере каменный цветок, окруженный хороводом пляшущих каменных ящериц, раскинул зубчатые рубиновые лепестки; зароились в его чашечке солнечно-желтые тычинки, и всколыхнула сердца дерзкая мечта: проникнуть в недра гор, сорвать заветный цветок и поднять его высоко-высоко над Уралом. Глаза ребят, мечтательные, задумчивые, блестели на лицах, едва освещенных огнями «Уральского хребта».

— Насмотрелись? — шутливо спросил Николай Павлович.

— Нет-нет, дайте еще! — стали просить ребята.

— Товарищи, программа сбора большая, — напомнил Ростик Крылов. — Во втором отделении мы еще раз откроем коллекцию.

Он подал знак Пане и Гене; старосты неохотно закрыли коллекцию чехлом, а ребята заняли свои места.

— Нет, Пань, все-таки наш краеведческий кружок самый боевой! — уверенно сказал Вадик. — «Умелые руки» тоже молодцы, только мы в сто раз лучше. Надо спросить Ваньку Еремеева: может быть, нужно ему платочек послать слезки вытереть? — И Вадик, положив блокнот на колено, принялся составлять записочку старосте кружка «Умелые руки».

В зале снова стало тихо.

Перед ребятами, возле костра, сидел Григорий Васильевич Пестов, знатный стахановец горы Железной, и вглядывался в их лица.

Разные тут были мальчата. Каждый был особым и в то же время близким, своим… Почти в каждом Григорий Васильевич подмечал черты сходства с теми людьми, с которыми он боролся за честь и славу горы Железной. У Гены, как у его дяди, машиниста-экскаваторщика Фелистеева, под внешней мягкостью чувствуется душа-кремешок — неуступчивая, упрямая. Ишь, как разрумянился паренек! Рад, что коллекция всем понравилась, и все же старается не выдать своего торжества… Ростик Крылов весь в отца — дородного и солидного паровозного машиниста, отличного работника… Федунька Полукрюков, как две капли воды, похож на Степана: растет великан, силач, а сколько доброты в его большеротом и большелобом лице!.. Невольно подмигнул Григорий Васильевич краснощекому пареньку с растрепавшимся хохолком — егоза и выдумщик этот Вадик, беспокойное существо, а разве инженер Колмогоров-старший к покою приспособлен?.. Рядом с Вадиком сидит смуглый, темнобровый и синеглазый малец, счастливо улыбается и просит ответной улыбки у своего батьки. Получай, Панька, заслужил! Сколько трудов положил на коллекцию…