В памят(и/ь) фидейи. Книга первая - Талипова Лилия

– Советую этот, – стоявший рядом парень искоса поглядывал за тяготами выбора, пока в конечном счете не решился предложить помощь. – Он отдает легким вкусом карамели… Мне кажется, тебе понравится, – парень неловко улыбнулся и сместил взгляд на свои ступни.

– Спасибо. Элисон, – протянула ему руку для пожатия. – Можно просто Эли.

– Я знаю, мы в одной группе по латыни. Я Чарли, – улыбнулся он шире и пожал руку.

Не уверена, что его действительно звали Чарли, но запомнилось именно это имя. В всяком случае, после той ночи мне больше ни разу оно не пригодилось. Мне была поразительна стеснительность Чарли, ведь он обладал исключительно очаровательным асимметричным лицом с большими губами и добрыми глазами. Несмотря на легкую сутулость, Чарли возвышался надо мной на целую голову. Я открыла жестяную баночку и сделала глоток. Вкус был удивительный: сливочно-карамельный. На мой восхищенный взгляд Чарли расплылся в довольной улыбке.

– Потанцуем? – выпалил он на одном дыхании, как если бы старался не дать себе времени передумать.

Преследуя план обзавестись знакомствами, я оглянулась в поисках Асли, ее еще не было, потому я тоже не дала себе поводов и времени на сомнения, резко схватила Чарли за руку и потянула в центр зала, параллельно всасывая как можно больше сидра. В голову дало быстро. По телу растеклось тепло, в глазах зарябило. И не могу сказать точно, но, кажется, в тот миг даже мой застенчивый кавалер стал двигаться увереннее. Либо же я тогда или раньше рисовала ему тот образ, какой хотела видеть.

– Ты не местная? – спросил Чарли.

– Из Уэльса. Два года проучилась в Университете Эссекса. А ты?

– Я англичанин, – гордо задрав подбородок, заявил он.

– Что ж, англичанин, расскажи что-нибудь о себе, – улыбнулась я.

– Родился и вырос здесь, в Лондоне. Но всегда мечтал о Франции, – вздохнул он.

– Почему не поехал?

– Родители отказались платить за обучение там, поэтому пока коплю сам.

– Как-то не слишком патриотично для того, кто с такой гордостью заявляет о своем чистокровном английском происхождении.

– «Погоди, пока я не откину бороду, ведь она ни в каких государственных изменах не повинна»1, – понизив голос, иронизируя над самим собой, изрек он.

– Ты цитируешь Томаса Мора? – я вскинула бровь и коротко усмехнулась.

– Мне положено. Я ведь почти историк.

– Почему именно Франция?

Чарли зачитал нудную лекцию, чем знаменательна Франция в части архитектуры, а когда рассказ зашел о том, как бы он хотел побывать в Кале, я уже перестала слушать. А в прекрасный момент в толпе, увидев Асли, совсем беспардонно бросила партнера и умчалась к ней, обронив лишь: «Прошу прощения, вынуждена покинуть тебя, пришла моя подруга, не могу позволить ей оставаться в одиночестве». Он ответил что-то вроде «Увидимся» и исчез из виду.

С Асли мы оттанцевали несколько песен, отчетливо помню, что ярче всех для нас была «Bad Blood»2, ведь именно на ней я сорвала голос, потому пришлось отойти за водой. Асли отправилась в уборную. Выпив, я взяла еще один сидр, и в ожидании я присела на скамейки у стены, рядом плюхнулся светловолосый американец (это стало сразу понятно по акценту) по имени Марк. Снобизмом я никогда не отличалась, не вспомню, о чем завязался разговор, но помню, что в конце сказала что-то вроде: «вы попираете не только наш язык, но и нравственность, извращаете идеалы…». Не знаю, с чего я так разошлась, но помню, он сказал что-то совсем оскорбительное, а алкоголь в крови добавил духа народного единства и любви к английской демократии.

– В очереди в туалет говорят, кто-то плеснул в лицо американцу за короля и за Англию… – нашла меня Асли, едва не сгибаясь пополам от хохота. – Я и не подумала, что это ты, пока не изобразили выражение лица.

Она продемонстрировала приспущенные уголки губ, прикрывающие верхние зубы и обнажающие нижние, затем неловко и натужено махнула рукой, на что я закатила глаза:

– Я так не делаю!

– Делаешь! – неуемно смеялась Асли до тех пор, пока на глазах не проступили слеы, а смахнув их, продолжила хихикать. – Что он тебе сказал?

– Не помню… Что-то про угасающее пагубное влияние короны парламент Австралии. Господи… Я уже пьяна, мне пора домой, – захныкала я.

– Шутишь? Вечер только начался.

– Легко тебе говорить, ты ведь не пьешь.

– Но и тебя никто не заставлял.

– Верно…

И все же мы остались. Не слишком надолго, примерно в полночь отправились ко мне домой. Поутру в голове продолжали всплывать обрывки разговоров, незнакомые ранее имена. Все больше и больше перемешивалось в единую кашу, которую становилось труднее разгрести. Асли подскочила ни свет ни заря и умчалась обратно в отель, перед чем я пригласила ее в ресторан, чтобы хоть как-то отвлечься, не думать. Перед выходом в аптечке нашла обезболивающее и выпила несколько таблеток. Даже тогда знала, что это не поможет, но что-то распирало голову изнутри нарастающей, пульсирующей болью, которая еще долго преследовала меня и скоро превратилась в глупую привычку, в извращенную норму.

В большие окна «EL&N London» на Парк Лейн – узкой улочке, заставленной магазинами, косыми клыками вонзались крупные капли дождя. Проезжающие мимо машины разрезали лужи, брызги из-под колес веером неслись во все стороны, заливая все, чего коснутся. Несмотря на невзгоды и трудности, которые он приносит, я всегда любила дождь, ведь он меняет абсолютно все, делает вещи сложнее и глубже, людей – загадочнее, улицу – опаснее. Но именно в такую погоду, когда промозглый лондонский воздух, еще больше насыщается атласной влагой, становясь тяжелее, я всякий раз ощущаю почти недозволительное умиротворение.

Когда часы пробили девять вечера, Асли опаздывала уже на сорок минут, что было в ее духе. Потому я всегда приходила на полчаса позже назначенного времени, заказывала чай или кофе и наслаждалась минутами покоя. В тот вечер в ожидании я глазела то на стекло, то за него, фокусируя и расфокусируя взгляд. То смотрела на полотна луж, отороченных химикатами, лившимися из машин, то на свое отражение. Рассматривать себя в случайных поверхностях было моим развлечением и убийцей времени с самого раннего возраста, когда я себя помню. Отражение в окнах и отполированных столовых приборах отличается от того, что доводится видеть в зеркале, будто по ту сторону сидит совсем другая Элисон – не миловидная, немного дерзкая, в меру взбалмошная. Здесь лицо казалось острее и строже, но в жизни большие детские серо-зеленые глаза совсем не производили устрашающего впечатления, а рыжие волосы до поясницы многим навевали мысли о чем-то колдовском, почти ведьмовском. Знала бы еще в юности, что действительно приобрету способности мечты, несмотря на их губительность, уверена, пребывала бы в нелепом, детском восторге.

– Привет! Прости, что опоздала, я… – запыхавшаяся Асли клюнула меня в щеку.

– Избавь меня от оправданий, – я скорчила недовольное лицо. – Мне пришлось ждать целый час!

Она ненадолго нахмурилась, но после моего последнего заявления расплылась в лучезарной улыбке. Белые брюки и топ с открытыми плечами выглядели донельзя сюрреалистично, но красота Асли оставляла место только восхищению. Некоторые образы или моменты отпечатываются в голове так явственно, что невольно вызывают вопрос: а чем же тот эпизод был настолько важным, что занял самое видное место на средней полке стеллажа памяти? Почему мне отчетливо запомнились изящные осветленные локоны ниже плеч, которые чудесным образом не повредил даже дождь, и то, как серебряный рефлекс контрового света, ниспадающего из ламп, прикрытых начищенными хрустальными лепестками, играл едва уловимыми искорками в небрежных волосках? Запомнились и серо-голубые глаза, подчеркнутые черной подводкой и тушью, и алевшая вельветовая помада на пухлых губах, приспущенных с уголков.

– Врушка! – ничуть не стесняясь, воскликнула Асли. – Думаешь, я не знаю, что ты пришла от силы минут двадцать назад? – Она плюхнулась на диванчик напротив и жестом пригласила официанта. – Как всегда, прекрасно выглядишь. И как ты успеваешь так быстро собраться?