Игра в диагноз - Юлий Крелин

— Я предлагаю выпить за скорейшее улучшение всего плохого, — закончил Виктор. — Говорят, уже сейчас у них лучше, чем, скажем, когда мы с вами были студентами. Алаверды к вам, Павел Николаевич.

Павел Николаевич, старый школьный приятель Виктора, хозяйственный работник, крупный начальник, курирующий медицину в каких-то высоких инстанциях, кивнул, улыбнулся, поднял рюмку и выпил.

Соседка Бориса Дмитриевича чуть придвинулась к нему и что-то сказала приглушенным голосом.

Борис Дмитриевич резко повернулся к ней, и вновь сильнейшая боль заставила его замереть. Соседка о чем-то спорила с ним, хоть он молчал, и через его голову — с Виктором.

«Людям спорящим нужна не чистота идеи, а победа. А я не спорить хочу, а сомневаться. Без сомнений нет интеллигентного, мыслящего человека. Для того и жить надо получше, полегче, чтоб оставалось время для сомнений, для дум и размышлений, — ведь они двигают мир в сторону от смерти, хоть она и неизбежна. Прогресс — это и есть увод мира подальше от смерти. Потому прогресс и вечен — цель его, как синяя птица, недостижима. Смерть-то будет всегда. Чего я на них взъелся? Чего на эту бабу взъелся? Она тоже хочет хорошей жизни, в конце концов».

— Борис, ты опять от нас куда-то ушел. Такая красивая женщина к тебе обращается, а ты весь в дурацких думах. Ты же хирург, супермен! Предлагаю разжаловать его из суперменов. Пусть по теории подкуется да читает про сверхчеловеков у Ницше какого-нибудь… Выпей!

«Он, пожалуй, образован, учен, да не умен. Ум сказывается не в словах, не в рассуждениях да логических построениях, а в делах, поступках, действиях. От ума людям вокруг легче, приятнее. При прочих равных, разумеется».

— Не хочу, Витя. Надоело пить. Удовольствия не получаю. Перестал.

— Ну! Ты болен.

— Конечно. Ты же знаешь.

— Что, и никакой потребности физиологической?

Борис Дмитриевич покачал головой, и непонятно было, утвердительно или отрицательно.

Виктора отвлек подошедший Павел Николаевич.

«Наверное, жить не по физиологическим потребностям и есть одно из главных отличий человека от животного. Все ругают сейчас человечество — не так едят, не так пьют, курят, мало двигаются, а вот животный мир… и так далее. Так человек же! Где-то я это слышал: пьем без жажды, творим без вдохновения, спим с женщиной без сердечного влечения… Из-за болей я стал не только желчным, но и занудным. Сам с собой — и то зануда».

— Виктор, — Павел Николаевич вальяжно положил одну руку на плечо Виктора, а от другой перепало счастья и Борису, — скажи, что, на самом деле там, в больнице, так плохо или ты ради красного словца, для беседы?

— Пашенька, там прекрасно. Там все хорошо. У меня нет претензий ни к врачам, ни к сестрам, но условия тяжелы. Ну, нет санитарок, понимаешь. А уж как следствие и с бельем плохо. Говорят, санитарок нет во всем мире, но мне-то, больному, какое дело? Мне кажется, и организационно в больницах многое нужно пересмотреть. А работают, по-моему, они все прекрасно.

— Павел Николаевич, пойдемте потанцуем.

Борис чуть отклонился и дал возможность Павлу Николаевичу подать даме руку, но сам, несмотря на свои недуги, удержаться не мог, чтобы не включиться в светскую жизнь:

— Что же вы через меня, так сказать, через голову прыгаете? Со мной бы сначала. Но я уступаю. Победа ваша, Павел Николаевич.

Все захихикали, и она вышла из-за стола. Уже положив руки на плечи партнера, нашлась и сказала:

— Вас же представили как «мающегося поясницей».

— Все. Молчу. Вы правы. К тому же как супермен в отставке, годный лишь для чтения Ницше, продолжу саморазоблачения: я еще и танцевать не умею.

Вокруг опять засмеялись.

— Боренька, а что действительно у тебя с твоим радикулитом? — спросил Виктор Семенович.

— Что с радикулитом! Есть он, стало быть, больно.

— А как лечишь?

— «Как, как»? Хочешь совет дать? Валяй. Страсть как все любят ближнего лечить.

— Я серьезно, Борис.

— А серьезно — надо оперировать.

— Да ты что! Сразу и оперировать. Подожди еще.

— Где же сразу! Чего ждать еще? Десять лет уже лечу. Знаешь, как невропатологи определяют показания к операциям по поводу радикулита?

— Ну?

— Ну, ну! Когда больной говорит: «Больше не могу, делайте что хотите», — это и есть тот край, когда невропатолог говорит «О!» и вызывает нейрохирурга. Больной не хочет терпеть, невропатолог не может лечить, — это и есть та ситуация, которая чревата хирургией, хирургами. Понял, друг мой?

— А сейчас-то болит?

— Не без того. Но в этот сиюсекундный момент не болит, и, пожалуй, Этим надо воспользоваться и махнуть до дома.

— Подожди еще. Раз не болит, подожди. Покуражимся немного, покуролесим.

— Особенно ты. Тебе все равно пить нельзя, какой же ты куролес?

— Это верно. Но ведь пьянеешь не только от алкоголя — ты знаешь. Поболтаем, потанцуем.

— Неохота ничего — все время под страхом. Не так повернешься — и, как говорят, полная поясница больных зубов. Ладно, Витюш, я тебя целую и потихоньку, без рекламы отплыву.

Дома Борис Дмитриевич прошел прямо на кухню и с ходу стал готовить себе чай.

— Ты что это? Из гостей же.

— Чаю не дождался, а хочу. А что ты сотворила?

— Сотворила! Вот только села поработать. Сделать тебе чаю или сам нальешь?

— Сам. Иди работай. Хотя для человеческого общения важны не талант и деловитость, а суетность и доброжелательство.

— Надо понимать так, что лучше бы мне тебя чаем напоить?

— Умница. Но я доброжелателен и приветлив — сам сделаю.

— Что, опять маешься? Больно язвительно твое остроумие.

— Не так чтобы слишком, но все же псалмов радости петь неохота..

— Пора привыкнуть. Наверно, от холода — ветер на улице сильный. Нагреть песок? Или давай я тебя утюгом поглажу.

За долгие годы лечения других и себя, за долгие годы своего радикулита Борис Дмитриевич познал, что когда человек жалуется на боли, плачется, когда он рассказывает про свое плохое самочувствие, особенно не врачу, а просто знакомому или близкому человеку, — он жаждет сочувствия, совместного хныканья, ласки на худой конец; ему же чаще всего норовят объяснить, отчего заболело, дать совет какой-нибудь разумный, говорят, что надо делать, а в худшем случае сами начинают жаловаться на свои боли. К этой беде он привык, и реакция жены была для него естественной. Еще лет пятнадцать назад, когда он упал на спину, коллеги стали объяснять и боли его, и их происхождение, и их механизм и предсказывать, что будет дальше, возможные последствия, что надо делать, и лишь мельком, мимоходом сочувствовали. Тщетно он по молодости пытался объяснить им, что и сам все это знает на том же профессиональном уровне. Прошли годы, он помудрел и понял, что такова форма человеческого сочувствия. Ему казалось раньше, что формы меняются, моральная же суть вечна; но за пятнадцать лет он усомнился в этой, казалось бы, вечной банальности. И форма вечна, стал думать он. Стал меньше говорить о своей болезни и срывался, лишь когда слишком припекало, как, например, сегодня. Но дома он мог распуститься, дома он мог себе позволить и покапризничать и поюродствовать. Дома он все же дома. Дома он хотел только сочувствия, а не лечебных советов.

А вот вне… Как говорится, вернее, так не говорится, а надо бы, наверное, так: с волками выть — по-волчьи жить. А боли заставляли его часто и подвывать.

Борис Дмитриевич подошел к часам-ходикам с кукушкой и подтянул гири.

Его болезнь как-то влияла на всю его жизнь, на психологию. Он считал, что боли заставляют думать о быстротечности и непрестанности течения времени, заставляют не засыпать, заставляют помнить о том, что ты хотел сделать, боль подгоняет время, ибо ты торопишься, ты все делаешь, чтоб боль быстрее ушла — быстрей, быстрей, — глядишь уже: и много времени вместе с болью в трубу улетело.

Он и купил эти часы с гирями на цепочках, чтобы реально видеть длину прошедшего времени. Длину цепочки от начала боли и к моменту облегчения. Но это лишь в тех случаях, когда боль удается унять. Люди, страдающие радикулитом, знают, что иногда ее, проклятую, и месяцами не успокоить.

— Ладно, греть не надо. Чайку достаточно. Я бы лег сейчас, но ты же знаешь — если лягу, так уж больше сегодня не встану, лишь по самой острой необходимости.

— По самой острой нужде, так сказать?

— Умница. Именно.

— Наверно, действительно, Боря, операцию надо делать. Как ты еще оперируешь — не понимаю.

— Во-первых, с анальгином, во-вторых, во время операции всегда легче.

— Так жить нельзя. Что-то надо делать.

— Конечно, операция всегда не от хорошей жизни, но думаю, Люда, что наступила она, эта самая нехорошая жизнь. А?

— Так в чем дело? Договорись с Сашей, он же давно говорит, что готов.

— Он-то готов — я не был готов.