О наших ежегодниках - Уильям Теккерей

Ее милость заходит в лавку. Вот как она описывает ее владельца:

"Сулейман был высокий мужчина преклонных лет, могучего сложения, но исхудалый; его лицо хранило явные следы суровой красоты; зато большие темные глаза вспыхивали тревожным блеском, который мы склонны приписать исступленности; он грозно хмурил черные брови, и даже густая волнистая борода не могла скрыть жесткого выражения губ.

Его костюм составляло длинное, свободно ниспадающее одеяние из фиолетовой ткани, поверх которого накинут был темно-зеленый халат; полы и широкие рукава халата оторочены драгоценным собольим мехом; из-под коричневого кушака торчал прямой кинжал; остроносые желтые туфли довершали его наряд; на голове же он носил простую высокую шапку или колпак".

Вот он, этот мусульманин - воплощенная свирепость. Но что, однако же, за нелепое создание этот турок, который, преисполнившись отвращения к новшествам, вводимым султаном, и твердо решившись хранить верность старине, вдруг открывает лавку на Версальской дороге и облачается в персидский костюм? Барикалла, Бисмалла, Магомет расуль Алла, Благословен Аллах, Во имя Фрэзер Аллаха, Магомет - пророк Аллаха, - как говорит наш друг {Не знаменитый издатель, а его однофамилец Джеймс Бейди, литератор. Однако, несмотря на утверждение автора (досконально изучившего Персию за время своего сорокатрехлетнего пребывания в Исфагани), мы все же склонны полагать, что на картине изображен не турок и не перс. Очень уж похож Сулейман мистера Герберта на одного известного лондонского еврея-натурщика. - О. И.}, он мог бы быть жителем Исфагани, Шираза, Кизилбаша, но только не турком. Чем же объяснит такую эксцентричность наша очаровательная сочинительница?

Впрочем, вернемся к увлекательному повествованию ее милости и проследуем вместе с ней в покои, в которые ввел ее, дабы познакомить со своею дочерью, атлетически сложенный, но исхудалый турок,

Какая бездна изысканности и вкуса в приводимом нами ниже отрывке:

"После темноты меня ослепил яркий свет холодного: зимнего солнца, который заливал великолепно обставленную комнату. Вдоль трех стен тянулись мягкие диваны, обтянутые узорчатым бархатом; стена, обращенная к югу, была вся из стекла, расписанного яркими гирляндами, и являлась как бы продолжением оранжереи, где цвели апельсиновые деревья, а роскошные экзотические растения источали восхитительный аромат. Несколько птиц изумительной красоты распускали свое дивное оперение, переливавшееся в ярком солнечном свете. У порога бил вращающийся фонтан; струи душистой воды сверкали мириадами живых алмазов. Камина не было; и все же, невзирая на студеную погоду, в покоях искусственно поддерживалась теплая температура, какая обычно бывает в мае; а посредине комнаты стояла золотая жаровня, в которой пылали ароматические дрова. Диваны обтянуты были светло-зеленым бархатом с золотыми цветами и золотыми кистями; у окна громоздилась груда розовых подушек, затканных серебряным узором; на одной из них, обтянутой белым атласом и обшитой по краям мелким жемчугом, было вышито нечто, и я тут же поняла, что это какое-то турецкое имя".

За одно это описание не жалко гинеи, - не говоря уже о двенадцати гравюрах и обложке из розового коленкора" Мистер Бульвер тоже большой мастер по части драпировочной литературы. Но, боги! Что такое "Пелэм", если сравнить его с нашей версальской лавкой, - грязь, на которую изысканному человеку даже взглянуть и то противно, дрянь, фальшивка в сравнении с чистым золотом, В турецкой лавке близ Версаля... да нет - в одной лишь только комнатке при этой лавке мы обретаем прежде

всего:

Четыре различных запаха, которые источают!

1) душистые апельсиновые деревья,

2) душистые экзотические растения,

3) душистая вода во вращающемся фонтане,

4) душистые дрова в золотой жаровне.

Три различных вида диванных подушек, а именно:

1) бархатные светло-зеленые с золотом,

2) нежно-розовые с серебром,

3) белые атласные, обшитые по краям мелким жемчугом.

Если уж здесь вы не увидите воображения, то где же, черт возьми, его искать? Если уж и этот стиль не изыскан - считайте, что гений мертв! Однако хватит нам томить читателя, который жаждет насладиться продолжением.

"Белые с золотом стены были обшиты панелями и украшены затейливыми арабесками, а вместо грубого плафона, столь неизменного во всех французских домах, был лепной потолок, расписанный бледно-розовым и золотым узором.

Я долго и внимательно оглядывала эти чудеса, - арапка сразу же удалилась, - затем подошла к низкому столику, на котором лежало несколько книг в бархатных переплетах с золотым тиснением; на украшенном драгоценными камнями чернильном приборе я увидела усыпанную жемчужинами ручку в виде птичьего пера. Возле стола на изящном пюпитре покоилась большая книга с аметистовыми застежками, на которую накинут был шитый золотом газовый платок. Я догадалась, что это Коран. Покуда я стояла, склонившись над ним, из отдаленного конца комнаты до меня донесся звук притворяемой двери, и, оглянувшись, я сразу поняла, что предо мной - принцесса этого волшебного дворца, Аминэ Ханум, дочь Сулеймана".

Силы небесные, я после этого еще толкуют о романистах, принадлежащих к школе "серебряной вилки"! Презренным мусорщикам и лакеям можете вы теперь отдать свои вилки. Серебряная вилка, эка важность! Она годится лишь на то, чтобы поддеть кусочек колбасы или вонзить ее в жареную картофелину, но упаси вас бог употребить еще когда-нибудь этот термин, говоря о романах, в которых изображается изящная жизнь. После такого все кажется жалким и неблагородным. Кто когда-либо воображал себе мусульманина, который пишет брамовской ручкой? Кто украшал такими драгоценностями чернильницу, кто набрасывал такой платок на такой пюпитр?

Сочинительница (мы от души надеемся, что не сочинитель) завоевывает симпатии мисс Ханум и проводит ночь у нее в спальне. Красота гостиной тускнеет рядом с великолепием опочивальни.

"Вошла Гума (уже упоминавшаяся выше арапка), дабы прислуживать нам при отходе ко сну. Я всегда считала, что убранство турецких опочивален простотой своей являет резкую противоположность дневным покоям; таким образом, я была совершенно не подготовлена к новому великолепию, представшему моим глазам.

В двух альковах, задрапированных шелком, лежали груды крытых атласом тюфяков, обшитых серебряной бахромой; бесчисленное множество подушек, обтянутых поверх розового атласа крапчатой кисеей (мы облегченно переводим дух: это не мог написать мужчина), и бархатные одеяла на гагачьем пуху. А на ложе Аминэ одеяло крыто бархатом абрикосового цвета, и посредине одеяла вышиты мелким жемчугом ее инициалы. Возле каждого ложа - молитвенный коврик из пурпурного бархата. Дивной красоты светильник излучает мягкий рубиновый свет. Аминэ давно уже уснула, а я все еще как будто грезила наяву, не смея вопросить свои восхищенные чувства: возможно ли все это на самом деле?" {Наш друг мистер Желтоплюш, постаравшийся выяснить, кто автор этого произведения, сообщает, что в великосветских кругах все приписывают его мисс Хауэл-энд-Джеймс.}

Спи спокойно, счастливица Вильгельмина Амелия, мы не станем больше тревожить тебя.

Но, говоря серьезно, или seriatim, как любит выражаться доктор Ларднер, неужто этот род литературы будет и впредь процветать в нашей стране? Неужто каждый год будут печатать у нас новый вздор, чтобы глупые родители могли дарить его глупым детям; чтобы тупицы могли жевать и пережевывать его, пока не прозвонит обеденный гонг; чтобы на столике в гостиной у миледи и в книжном шкафу у мисс стало еще больше хлама. Quousque tandem? Доколе, о Кипсек, ты будешь злоупотреблять терпением нашим? Сколько скверных картин еще намалюют, сколько напишут скучных рассказов, до коих пор журналисты будут расхваливать, а одураченная публика покупать? Очень любопытно прочесть по порядку подписи к гравюрам, напечатанным в "Кипсеке". За тремя, уже упомянутыми нами, следуют:

греческая дева;

Зулейка;

Анжелика;

Тереза;

Вальтер и Ида (очень хорошая гравюра Эдварда Корбу);

Серебряная дама,

и все они (за исключением одной-единственной, отмеченной нами) - очень плохи: безвкусны, небрежны, бледны и невыразительны. Ни об одной из этих большеглазых красоток с тонкой талией нельзя подумать, что она писана с натуры. Рахитичные, топорные, кособокие подобия человеческой фигуры, с шутовской пышностью обряженные в перья и какие-то лоскутки, напоминают живую женщину не больше, чем прилагаемые к гравюрам вирши напоминают истинную поэзию.

В Лондоне есть одна или две лавки, в витринах которых выставлены немецкие гравюры; нельзя без чувства унижения проходить мимо них и сравнивать искусство обеих стран. Взгляните, например, на двух Леонор и поставьте их рядом с какой-нибудь героиней мистера Пэрриса или дородными грациями мистера Мэдоуса. Возьмем, для примера, картину, именуемую "Анютины глазки", из милейшей книжицы "Цветы очарования" {"Цветы очарования". Двенадцать групп из женских фигур, символизирующих цветы. Рисунки различных художников, со стихотворными комментариями Л. Э. Л. Лэндон, 1838. Изд. Аккермана.} и сравним ее с немецкой гравюрой. В последней нет ни одной мелочи, которую художник счел бы недостойной внимания и труда; он ничем не пренебрегает, и ничего не забывает. Все его фигуры - живая плоть и кровь; их одежда, украшения, каждый уголочек, каждая черточка картины списаны с натуры самым тщательным образом. Мистер Мэдоус, пожалуй, более поэтичен; доверяясь своему таланту, он пишет по вдохновению; и все же, в которой из двух картин больше поэзии, больше совершенства? В безыскусственных и кротких Леонорах с милыми, спокойными лицами и задумчивым чистым взглядом; или в бесстыдной толстухе из "Анютиных глазок" с неподобающе обнаженными и дурно нарисованными плечами? Еще одна толстуха, в такой же степени дезабилье, заключает в свои объятия Фатиму - э 1; а третья, пританцовывая и лукаво усмехаясь, с цветком в руке удаляется прочь - ни косточки, ни мускула в этих обнаженных жирных бюстах, уродливых голых руках, похожих на сосиски пальцах. Грубые, низменные, плотские по замыслу, - эти картины и по исполнению ничуть не лучше.