Житейское дело - Виктор Дьяков

Вечер прошел в сборах. Перед тем как ложиться спать, жена не удержалась и спросила насчет дальнейшей судьбы свекрови. Мельников вспылил:

- Я отца еду хоронить... понимаешь?! И ни о чем больше думать не хочу!

- Во-во, а потом сестрица твоя бедной да несчастной прикинется, и нам мать к себе брать придется, а тут и Ирка со своим семейством подвалит. Вот бедлам-то: и родители, и дети, и внуки, и правнуки - все в двух комнатах! слезливый голос выдавал нешуточное беспокойство жены.

Пасмурным утром Мельников встретился с сестрой на Ленинградском вокзале. Ее, как и его, никто не провожал. Черные платок и пальто... Немолодая женщина в трауре... Немолодая? Мельников всегда считал сестру молодой. Да и как же иначе, ведь между ними десять лет разницы. Он родился еще в военном сорок четвертом, а она в пятьдесят четвертом, и сейчас ей всего сорок пять. Хотя, конечно, смотрелась Дуня неважно для своих лет. Мельников удивлялся, как сильно укатала его сестренку Москва. Он часто пытался представить, что бы сталось с ней, не подайся она вслед за ним после школы в столицу. Как бы сложилась ее судьба и как бы сейчас она выглядела? А ведь какая была красавица: в меру рослая, фигуристая, а уж лицо... Лицом Дуня пошла в отца: приятная округлость, чистая кожа, голубые глаза. Не то что Василий, унаследовавший материнскую длиннолицесть и угреватость. Сколько парней (и каких!) бегало за Дуней в их родной Топорихе. Но крепко наказала жизнь сестру: москвич, за которого она вышла, оказался пьяницей и гулякой. А вот кое-кто из тех, кем она пренебрегла в свое время в Топорихе, вышли в большие люди, правда, не в Москве, а в Твери и Бежецке; но, как говорится, чем быть последним в Риме...

В электричке до Солнечногорска разговаривали мало. Сестра, как и следовало ожидать, пожаловалась на трудности с деньгами. Мельников пресек ее стенания сообщением, что у него деньги есть и о расходах на похороны беспокоиться не стоит. Сестре стало неудобно, и она поспешила сказать, что тоже наскребла... пятьсот рублей.

- Курс двадцать пять пятьдесят, - как бы про себя изрек в ответ Мельников.

- Что ты сказал? - переспросила сестра.

- Да так, ничего. - он не стал обижать сестру сравнением, что "наскребла" она с тем, что вез он.

Где-то за Клином сестра наконец вкрадчиво намекнула:

- Мать-то забирать придется... Как ты думаешь, Вась?

- Придется, - нехотя, словно ежась от холодной воды, ответил Мельников. - Может, потом, Дунь, поговорим, как похороним?

- Потом некогда будет, - уже твердо возразила сестра. - Об этом лучше загодя подумать, и насчет дома тоже. Как на сороковины поедем, надо и маму забрать, и дом продать. А покупателей сейчас подыскивать.

Мельников удивленно взглянул на сестру - он не ожидал, что она уже все обдумала и даже наметила план действий. Поразмыслив, он согласился:

- Ты права. Мать там одну никак нельзя оставлять - заболеет, и позвать некого. Ты, я гляжу, уже все продумала. Давай-ка поделись соображениями.

- Ничего я не продумала, ты же старший, вот ты и думай... Только вот, Вась, то, что у нас три комнаты... ты учти, у меня как-никак парень и девка взрослые... ну и с деньгами у нас всегда напряг. Мой сволочь как специально ждал, когда дети вырастут, чтобы алименты не платить.

- Я все понимаю, Дунь. Но если дом продадим, деньги появятся... Ты их и возьмешь.

- Господи, да какие там деньги. За сколько можно продать старую избу в такой дыре, да и кому? Соседям на дрова... да, может, что из вещей продадим.

Мельников понимал правоту сестры, но сдать позиции и согласиться взять мать на свое полное обеспечение... Впрочем, от обеспечения он бы не отказался, но ведь сестра явно намекала, чтобы он взял мать к себе, чего Мельников более всего не хотел.

- Хорошо, Дунь, давай прикинем. Пусть все деньги, что от дома и вещей выручим, - твои. Ну и я в свою очередь согласен помогать... Ну, тысячи по две в месяц. Тут и на мать, и вам немного останется... Пойми, Дунь, ко мне мать сейчас никак нельзя, они же с Людмилой... сама знаешь. Да и неудобно свекрови у снохи жить, когда родная дочь есть.

- Ну спасибо, растолковал, братец дорогой! - сестра отвечала злым отчетливым шепотом, так что соседи по электричке невольно покосились на нее. - Да я скорей с голоду помру, а побираться даже у тебя не стану. Пожалел... как же. То ли дашь, то ли нет, а я за тобой бегай как собачонка. И что Людка твоя скажет, когда ты каждый месяц по две тысячи нам выдавать будешь? Не тебе - мне что она скажет? Не знаешь? А я знаю и слышать от нее этих слов не желаю.

- Что ты несешь? Это же мать моя... Я же не милостыню вам предлагаю.

- Ну да, а потом твоя подсчитывать будет, сколько из тех денег мы на мать, а сколько на себя потратили, и в глаза колоть...

- Да брось ты, Дунь, так мы ни о чем не договоримся. - Мельников смущенно оглядел пассажиров, чувствуя, что они прислушиваются к их разговору, тональность которого резко возросла. - Не хочешь так, давай по-другому: три месяца у вас, три у нас...

- А ты случайно не забыл, сколько лет нашей маме? Она еще переезд в Москву выдержит ли. Она же всю жизнь в деревне, возле леса прожила. А у нас юго-восток, самый неблагоприятный район в Москве. - Сестра давала понять, что матери и с экологической точки зрения лучше поселиться в Северном округе, недалеко от парка, где располагалась квартира брата.

Получив информацию к размышлению, Мельников весь оставшийся до Твери путь хранил молчание. Он пожалел, что вчера отказался от обсуждения этого вопроса с женой - наверняка бы они обмозговали и свои "домашние заготовки". В Твери, пока добирались до автовокзала, разговор не возобновлялся, а в битком забитом автобусе брат и сестра оказались далеко друг от друга.

Сколько раз Мельникову в своей жизни приходилось преодолевать этот путь от Москвы до родной деревни. Последний раз, когда отец в письме попросил поправить заметно покосившуюся избу. Уже тогда было ясно, что дни отца сочтены. Даже удивительно, что он смог прожить столько, имея за плечами два года фронта и тяжелое ранение. Отец любил подчеркивать, что воевал именно первые два года - с сорок первого по сорок третий, когда не расщедривались на ордена, но когда и был перемолот основной, кадровый состав вермахта. Дождь наград отец уже не застал- под Орлом он был прошит из "шмайсера", и после госпиталя его комиссовали. Но свою единственную награду - медаль "За отвагу" - отец ценил выше всех прочих, выданных ему уже после войны, юбилейных медалей и "обязательного" ордена Отечественной войны. Так же, впрочем, пренебрежительно он оценивал и награды более молодых орденоносцев, захвативших лишь конец войны, когда немец уже не тот был, с детским садом воевали.

За окнами тряского автобуса тянулись поля, леса, леса. То там, то здесь в кюветах, низинах стояла еще не сошедшая талая вода. Чуть в сторону от шоссе - грязь, топь, все грунтовки развезло, и только тракторам под силу по ним ездить. Казалось, ничего не изменилось здесь со времен его детства, разве что заметно "усыхали" деревни и села, все слабее теплилась в них жизнь, лихорадочные всплески ее отмечались лишь летом, когда наезжали из городов дачники да дети и внуки доживающих стариков. Чем дальше от Твери, тем беднее и кособочее избы, реже встречаются коттеджи - унылая убогость.

В Горах, большом селе на перепутье, сошли. Мельников на удивление легко, не по возрасту переносил пока дорогу. А вот сестра, видимо, мучавшаяся размышлениями о будущем, выглядела измочаленной. Но оставалось еще пятнадцать километров на местном автобусе по грунтовке-большаку да три по проселку. И вот эти-то три километра и были самыми сложными, ибо преодолеть их предстояло на телеге, если их догадаются встретить, а если нет, то и пешком.

К счастью, их встретили, но эти последние километры были таковы, что казалось, от "рытвин и ухаб" оторвутся все внутренности столичных жителей. И вновь особенно тяжело перенесла эту тряску сестра.

- Что-то ты, Евдокия, совсем от наших-то дорог поотвыкла, - заметил встречавший их сосед отца, шестидесятипятилетний Федор, хоть подтрунивать над дочерью вчера умершего соседа было не совсем уместно. Но больно неприязненно в Топорихе относились ко всем односельчанам, сумевшим устроиться в городах, а уж к москвичам в первую очередь.

3

- Ну, слава те, Господи, приехали! - мать очень переживала, что дети не успеют к похоронам. Она, конечно, ждала еще и кого-то из внуков. На ее укоризненный вопрос Мельников невразумительно отговорился, а измученная Дуня, едва выдержав скорбное стояние у изголовья уже лежащего в гробу отца, так ничего и не сказав, поднялась в свою любимую светелку и, постанывая, повалилась на кровать.

- В морг не забирали? Причина смерти какая? - осведомился Мельников.

- Какой морг! Ты что, забыл, где мы живем? Сюды никакая "скорая помощь" сейчас не доедет... Врача на тракторе привезли... в бумаге написал "инфаркт"... И так ясно, чево тама мертвова резать, - недовольно отвечала мать.