Дважды кажется окажется - Елена Николаевна Рыкова

Марта крутила фенечки на запястье. Сейчас главное – не зареветь.

3

Марта сдвинула вбок стёклышко буфета, вынула оттуда фотографию. Бабушка взглянула сердито, но не остановила.

Она заговорила ровно, в глаза смотреть избегала. Девочка села обратно на табуретку. Поначалу шло всё знакомое: вступительная часть была выучена ею наизусть. Сын баб-Менин, Серёженька, рос красивым и умным. В институте, на третьем курсе, пошёл в поход, влюбился.

Марта дёргала себя за губу. Совершенно ясно вдруг стало теперь, почему бабушка никогда не брала её на кладбище – «мала ещё, что тебе расстраиваться» – и почему за эти годы ни разу ничего не было слышно о каких-либо родственниках. Ну хоть о каком бы захудалом племяннике или дяде.

Дальше в версии, которую Марта знала всю жизнь, была свадьба, скорое её появление на свет и гибель родителей: «КамАЗ» по встречной, они оба на мотоцикле.

В этот раз бабушкин рассказ повернул в другую сторону:

– Уходить он стал. Пропадать. Про твою мать я ничего не знала: кто она, семья какая, где учится. Я удерживать пыталась, запрещать. Да какой уж… он взрослый был. После института я их и не видела вовсе. Так, напишет раз в год, что жив-здоров. Да и всё. И что ты у них родилась, я тоже не знала. А шесть лет спустя звонок в дверь. Я открываю: Серёженька. А на нём сзади обезьянкой – ты. Руками-ногами его обхватила, хохочешь. Годика три тебе было.

Марта представила себя въезжающей в эту квартиру на спине отца:

– Я, наверное, думала, что в гости пришла.

– Уж не знаю, что он тебе сказал, не знаю, родная, – бабушка накрыла Мартину руку своей. Марта спрятала ладони под мышками.

Дальше она слушала не шевелясь. На голубей смотрела, они к кормушке прилетели. Клевали плесневелую горбуху.

– У меня шкатулка была. С ракушками. Ею мы тебя и отвлекли. Там ещё камушки тебе понравились очень.

Один голубь, потемнее, оторвался от трапезы и клюнул соседа в темечко. Тот всплеснул крыльями, чуть не сорвался, выпялил на обидчика круглый глаз.

– Он говорил странные вещи. «Мама, – сказал, – только ты мне помочь можешь». Утверждал, что тебе опасность угрожает.

Баб Мена замолчала, потом вдруг сморщилась, заговорила сломавшимся голосом, уже сквозь слёзы:

– Приютить попросил. Ну а как я сыну откажу? Как внучку не обогрею? А уходил когда, уже в дверях, вдруг шепчет: «Только скажи ей, что сирота она. Так лучше будет». И побежал по лестнице, даже лифта ждать не стал.

Клюнутый голубь грудью теснил нахала к краю. Наконец тот сдался, расправил крылья, улетел. Победитель довольно затопал к горбушке.

– Он поцеловал меня?

– А? – бабушка рассеянно вскинулась, будто разбуженная.

– Ну, на прощание.

– Кажется… не помню. Рюкзачок был. Документы, смена одежды. Фотография.

Марта хотела спросить, куда поцеловал, но бабушка ответила, что не помнит, смысла уточнять не было.

– С тех пор ни весточки. Тебе сказала, как велел: что родители погибли. Ничего больше я не знала. Про твоего брата Серёженька не сказал.

– Осторожней, баб Мен! А то дважды кажется соврамши окажешься!

– Клянусь – не сказал! – Она накренилась, говорила что-то ещё, но Марта уже не слушала, убрали звук. Сердце набухло, заполнило тело, и всё оно было – Цабран. – Марта! – бабушка почти кричала. – Не терзай меня, ответь!

Девочка посмотрела в баб-Менино лицо, круглое и бледное, и ей впервые стало её жалко:

– Я не расслышала вопрос. Прости.

– Ты сказала, живы, но какое-то несчастье. Что случилось?

Марта растерялась. Она почему-то совсем не ожидала такого вопроса. Как рассказать бабушке, с её чайным грибом в банке, с Москвой, клонящейся к августу, с голубями этими, о той стороне[2], о разломах[3], об ифритах[4] и скогсрах[5]? Что сама Марта – человек только наполовину, по папе? А мама у неё – марид[6], дух воздуха?

– Я не знаю, баб Мен. Они… болеют, или что-то вроде того.

4

В последнюю неделю было столько забот, что участковый Григорий Вырин не успевал думать о своей собаке Хорте, погибшей при спасении детей в спортивном лагере во время землетрясения.

Иногда приходила Рэна, у которой останавливалась мать пропавшей Сони Гамаюновой. Вздыхала горестно, но Григорий делал вид, что не замечает. Рэна же не могла долго кручиниться – быстро переключалась на чудесное Сонино возвращение в мир живых. Так и говорила: ушла девочка, глубоко опустилась, корни дала, земля её к себе манила, а мать отобрала. Вернула и теперь никому не отдаст.

Вырин отмахивался. Девочка скиталась в лесах. Они плохо искали.

Он был полностью занят последствиями: тридцать два погибших, сто пятьдесят восемь раненых, разрушена половина города. Вырин почти не спал, не брал выходных, и воспоминания о Хорте размылись, ушли.

Дни стояли прекрасные. Море тёплое.

Григорий ужинал, сидел за пластмассовым столом во внутреннем дворике. Его дом почти не пострадал: пара разбитых окон не в счёт. Краснел дрожащий на ветру плющ. Вырин отнёс тарелки в раковину. Потом вернулся, поднял Хортину миску, которая так и стояла нетронутая у крыльца – вода в ней стала зелёная. Вымыл её под уличным краном, тщательно вытер и убрал в буфет, в нижний ящик.

Полина, Соня… а ведь права Рэна, было что-то чудесное в этой истории. Одни концы не сходились с другими. Ну заблудилась, ну плутала. А борозды от пяток на лугу? Они выглядели так, словно девочку тащили. А потерявшая на поляне след Хорта? А кофта, которую рыбаки нашли в море? Вырин снял фуражку с гвоздя, закрыл на щеколду дверь и вышел из дома.

На улице было так хорошо, что захотелось искупаться. Но Григорий сдержал порыв и повернул вверх, к лесу. Через полчаса он был на поляне, где жили Рэна и Полина, когда тронувшаяся от горя мать твердила, что её дочка превратилась в молодую берёзку.

На земле отчётливо виднелись следы кострища и палатки. Вырин двинулся к краю поляны. Берёзы не было.

– Выкопал кто-то, – сказал он сам себе, прекрасно понимая, что это неправда. Место, где стояло дерево, заросло травой. И трава эта была высокая и уже немного пожухлая. Она росла всё лето.

Лёгкое потявкивание заставило его прийти в себя. Слева темнел ельник. Вырин пригляделся к чёрным стволам: между ними что-то шевелилось.

– Иди сюда, малыш! – Он присел на корточки и протянул вперёд руку. – Не бойся!

Толстый и пушистый, словно птенец, бело-коричневый щенок выбежал из леса. Смешно переваливаясь с одной короткой лапы на другую, он вихлял задом, а зад этот вихлял хвостом, похожим на небольшой факел. Щенок подошёл к Вырину