Школа над морем - Олесь Донченко

Но вот и родной домик. Его стены сложены из желтоватого морского камня, крыша - из красной черепицы. Он стоит на пригорке, и даже издали, с моря, его легко узнать среди других домов. Светятся окна. Какой это теплый и приветливый свет! Мать, должно быть, уже ждет не дождется своего сына с хлебом.

Вот и крыльцо. Олег подходит совсем близко. И вдруг душа могучего капитана сразу оставляет тело перепуганного школьника. На ступеньках крыльца темнеет чья-то неподвижная фигура.

Мальчик сразу узнает в ней старого Кажана.

ГЛАВА ВТОРАЯ знакомит читателя с Василием Васильевичем и другими героями этой повести

Василий Васильевич открыл окно и прислушался. Грохот моря ворвался в комнату, и вместе с этим грохотом в комнату ворвались ветер и соленые брызги. Брызги ударили прямо в лицо Василию Васильевичу, но он даже не вытер их. Высунув свою седую голову в распахнутое окно, он стоял неподвижно, всматриваясь в темноту и прислушиваясь к буре.

«Эге-ге! Да на море настоящий шторм!­ Подумал он. - брызги долетают даже сюда: Ну, не хотел бы он в такое время быть на воде!».

Ветер трепал его волосы, слепил глаза брызгами и мокрым снегом, но Василий Васильевич стоял спокойно, стараясь рассмотреть в темноте белую пену разгневанных бурунов.

Домик, где жил Василий Васильевич, директор Слободской семилетки, стоял возле самого моря. С крыльца этого домика в тихую и ясную погоду было видно, как возле берега между камнями и зелеными водорослями плавают прозрачные медузы и важно ползают крабы.

Василий Васильевич любил море. Любил его и бурное и спокойное, любил его и летом и зимой, и даже, пожалуй, бурное море любил он больше, чем спокойное. Может быть, потому, что и вся жизнь Василия Васильевича была похожа на такое бурное море: знал он царскую тюрьму, жил в ссылке, в далеком Тобольске.

Лампа под зеленым абажуром освещает круглый стол со стопкой школьных тетрадей и всю небольшую комнату, с этажеркой в углу, с книжным шкафом, с картой земных полушарий на стене. Рядом с этажеркой смотрит прямо в потолок длинная подзорная труба на железном треножнике. Василий Васильевич шутя называет ее «телескопом», и это - самая дорогая для него вещь во всей комнате.

Директор школы увлекается астрономией. Летом, в тихие звездные ночи, он выносит свой «телескоп» на крыльцо и храбро наводит его прямо на небо, как жерло какой-то диковинной пушки. Он приникает к этой трубе, и вот он уже в далеком и недоступном мире.

Звезды, звезды, звезды дрожат и мелькают перед его глазами, таинственные планеты плывут в вышине по своим путям.

А вблизи, у самого берега, тихо вздыхает сонное море, едва всплескивает между камнями вода.

Сейчас неба не видно. Черная тьма висит над землей, гремит прибой, безумствует ветер. Василий Васильевич возвращается к столу. Растрепанные влажные волосы прилипли ко лбу, а на губах застыла спокойная, откуда-то изнутри идущая улыбка. Он садится за стол и придвигает к себе тетради. Надо проверить написанный учениками диктант.

Первая тетрадка не очень-то обрадовала Василия Васильевича. Это была тетрадь Галины Кукобы.

Большая клякса на обертке уже сразу неприятно удивила директора. Он не ожидал такой неряшливости от всегда аккуратной Гали, дочери слободского врача.

Когда же Василий Васильевич начал проверять самый диктант, он просто не поверил своим глазам.

Почти в каждой строчке была ошибка или помарка. «Бурьян» без мягкого знака, «вожжи» с одним только «ж», а слово «приволье» и совсем огорчило Василия Васильевича: оно выглядело так, как будто только что вышло из какой-то больницы, еще не оправившись и не расставшись с своими костылями.

- Ну и «приволье», нечего сказать!- разводил руками директор школы. - А где же здесь мягкий знак? А? И зачем здесь второе «л»? «Приволле»! Ну и слово! И что это такое случилось с Галей?

Василий Васильевич больше не сомневался: с девочкой действительно случилось что-то неладное. Он вспомнил теперь, что во время диктанта Галя показалась ему какой-то огорченной и пришибленной. И уж не столько ошибки в диктанте, как их причины начинали волновать его. Сейчас Василий Васильевич сердился на себя за то, что тогда же, после уроков, нё поговорил с Галиной. Ведь тогда уже заметил он поведение девочки, ее растерянность, ее печаль.

Директор смотрит на кляксу, смотрит на искалеченное «Приволье» и вздыхает. Эти ошибки тревожат его. За этими ошибками он видит что-то более важное. Он уверен, что у Гали действительно какое-то горе.

- Завтра же поговорю с ней! – вслух произносит директор.

Громкий голос его непривычно звучит в комнате, и даже молчаливая подзорная труба вздрагивает в своем углу от этого звука. За окном гремит прибой.

Была и еще одна тетрадка, над которой в тот вечер призадумался директор. В этой тетради тоже были ошибки, но это были уже другие ошибки. Сразу было видно, что этой тетради куда-то очень и очень торопился и что хлопот у него, как говорится, полон рот и все они куда важнее, чем какой-то диктант.

Это была тетрадка уже знакомого нам Олега Башмачного. Ему некогда было даже написать полностью свое имя, и на тетради стояло: «Оле Баш». В диктанте пестрели слова с пропущенными буквами, с обгрызенными концами – такие слова, как «велосипе» и «будильни». Было здесь и совсем уж какое-то непонятное слово: «чкурало». На этом-то «чкурале» споткнулся даже привыкший к подобным загадкам директор. Эх, жаль, что не он редактор пионерской стенгазеты! Сколько слов из Олегова диктанта можно было бы поместить там как самые занятные головоломки! Ясно, что Олег и в самом деле странствует в каких-то очень далеких краях. Он часто задумывается, и тогда его глаза становятся неподвижными и туманными, и уже каждому видно, что мальчик в эти минуты не здесь, а где-то далеко-далеко. Не раз уже Василий Васильевич подкарауливал Олега на переменах в школе. Не раз он говорил с ним тепло и дружески, не раз расспрашивал его, но Олег молчал. Он затаил что-то в своем сердце и молчал. Правда, бывали у Олега и другие дни. Тогда, казалось, сбрасывал он с себя свое раздумье и, превратившись в какого-то легендарного героя, как лев, бросался на своих товарищей. Тогда он первый- лез в драку и дрался без удержу, забывая о том, что он и где он. В эти дни у его товарищей вырастали на лбах шишки, зацветали под глазами синяки, а самого Башмачного звали к директору.

Остальные тетради немного успокоили Василия Васильевича. Он поставил восемь «отлично» и двенадцать «хорошо». И, если бы не «плохо» у Олега и у Галины Кукобы, Василий Васильевич почувствовал бы настоящее удовлетворение.

Покончив с тетрадями, Василий Васильевич решил отдохнуть за книжкой. Он только что раскрыл свою любимую астрономию, как звонок у входной двери оторвал его от книги. Он встал и открыл дверь.

В коридор ворвались двое школьников и пионервожатый Максим. Подстегиваемые холодным ветром и колючим снегом, они вбежали так быстро, как будто спасались от злой стаи волков. Ребята здорово промерзли и продрогли и, очутившись в теплом коридоре, прежде всего стали растирать закоченевшие от холода пальцы.

Вскоре все трое уже сидели в комнате и наперебой рассказывали Василию Васильевичу о замечательной мысли, родившейся в голове Сашка Чайки.

- Вы простите, что мы так поздно пришли к вам, - начал пионервожатый.

- Но, право же мы не могли. Нам непременно нужно было зайти, - перебил его Сашко.

- Потому что у Сашка – идея! Идея, Василий Васильевич! - спешил договорить шустрый Омелько Нагорный. - Мы решили организовать...

- ..еще один кружок. Разве не так? - усмехнулся директор и лукаво покосился на Омелька. - Только вот не знаю какой. Может, кружок по изучению лунных кратеров? Нет? Ну, тогда, наверное, кружок по отысканию египетской мумии на берегу Черного моря. Опять не угадал?

И, не выдержав своего подчеркнуто важного тона, Василий Васильевич весело рассмеялся. Он прекрасно знал этого неугомонного Омелька Нагорного: Всегда напевая какую-то новую песенку, пританцовывая (и почему-то принципиально на одной ноге), Омелько Нагорный был неугомонным заводилой и председателем всевозможных и самых необыкновенных кружков в классе.

Это он, например, организовал кружок «новых способов сдувания и усовершенствования шпаргалок» и как основатель этого кружка имел в свое время не совсем приятную беседу с директором, результатом которой была быстрая и бесславная смерть этого кружка.

Зато другой кружок, тоже организованный Омельком: «Тайная лига для борьбы с суевериями», существовал месяца два и погиб только благодаря стараниям секретаря лиги Яши Дерезы, поссорившегося с Омельком.

- Ну, выходит, не угадал?- смеялся Василий Васильевич.

- Не угадали! Не угадали! - засмеялись ребята.

- Литературный журнал – выкрикнул Сашко Чайка.

- О! Журнал! Прекрасно!- И глаза директора сразу стали серьезными и внимательными,­ Да, это уже не Омелькины выдумки! Это, конечно, Сашина мысль, Молодцы, ребята! Хорошо придумано!