Преднозначение - Николай Ярославцев

Да, как не обидно, а согласиться с тем, что пропал отпуск, все же придется. Но вопрос не этом. А совсем в другом. Прямо противоположном. А дальше что? В смысле куда?

Вся операция по эвакуации их бренных останков уложилась в несколько минут. И ГАЗон, старчески пофыркивая, первым втянулся  в улицу. Вслед за ним, пятясь и водя стволами автоматов по угрюмым развалинам, отступили бойцы. Последним с перекрестка уполз БТР, угрожая закопченным окнам развалин, пулеметом.

-А как же я? Братцы, я же… - Закричал он, провожая взглядом рычащий БТР.

 И замолчал. Понял ли, догадался ли, что не услышат, не остановятся и не вернутся.

Улицу же с уходящими машинами закрыла серая, неясная и зыбкая тень. Медленно поплыла к нему и остановилась в трех шагах. Не скрывая досады, так не хотелось оставаться одному в этой звенящей пугающей неизвестности, и не очень любезным взглядом окинул то, что молча висело перед его глазами – длинный черный плащ, похожий на балахонистый, судейский и капюшон, закрывающий лицо до самого рта. Неведомым образом угадал, что и плащ и капюшон – женские. И лицо под капюшоном тоже  женское. Неестественное белое. Но не бледное. И притягивающее взгляд, как дорогой старинный фарфор. И с художественно вычерченными губами. Даже ножкой под черным балахоном постукивает. Откинула капюшон. Рука белая, с точеными пальчиками. Волосы, как  вороново крыло, по плечам рассыпались. Над пронзительно черными глазами  брови разбежались. И не угадаешь, сколько же лет под этой дивной, в прямом смысле, не земной красотой, прячется.

Удивленно поднял брови.

-Не трудись, воин.

Голос мягкий, как речная волна, говоря поэтическим языком, на перекатах журчит.

-Все равно не угадаешь. Марана я. Иногда просто Марой зовут. Повелительница смерти. – Сказала просто, без излишнего пафоса и женского кокетства. И немного устало.

-Никогда бы не подумал. – Честно признался он. И полез пятерней к затылку.

-Почему это?

В голосе Мараны сквозили нотки обиды.

-На картинках ты старая и противная. Волосы седые, как войлок. Будто сроду не мыла.  Нос крючком, а в руке коса. И прикид ломовой. Сплошные лохмотья. Брось, и ни один бомж не поднимет. Встречаются и того хуже….

Видно было, что Марана немного растерялась.

-Бывает, что и так прихожу. – Смущенно ответила она. На губах появилась легкая и немного виноватая улыбка.

-По настроению?

Спешить уже не куда, коль сама Марана пришла по его грешную душу. Можно и поболтать.

-А почему бы и нет. Женщина, с какой стороны не посмотри. Могу иногда себе позволить. Или ты иначе думаешь? – Охотно согласилась богиня, хотя он не сказал ни слова, а только подумал.

-Честно?

-А разве можно иначе? – Удивилась Марана. – Перед лицом то смерти?

-Ну, если так, то обалдеть можно. – Какой смысл лукавить. Проще ответить, как есть. И отмазка наготове. Крыша по сути дела не на месте. – Обалдеть, не встать.

Наглость вопиющая. Но иногда срабатывает.

Богиня слегка наклонила голову и в прищур смотрела на него, пытаясь вникнуть в тайный смысл его слов. Но, очевидно, его взгляд показался Маране яснее его слов. И она снова улыбнулась.

-Значит, ты воин, не страшишься смерти? – Спросила она, и приблизилась к нему еще на шаг.

-Я похож на идиота? – Обиделся он. – Но если честно  признаться, даже испугаться не успел. А сейчас уж что ее бояться? В смысле тебя. Теперь уж точно твой. Со всеми потрохами. С руками и ногами. Или с тем, что осталось. Как такой красоте отказать? Веди, куда надо. По дороге не рвану.

Капюшон упал на лицо Мараны. Тень колыхнулась, как под легким дуновением ветерка, теряя свои очертания. И теперь он уже по настоящему испугался. Куда он, такой? Без тела без…

-Эй, эй… подруга. Куда же ты? А я?

Но тень успокоилась, капюшон снова упал с головы, открывая лицо богини.

-Твой мир, воин…

-Олегом меня зовут. – Прервал он ее.

-Твой мир давно отказался, воин, - Продолжила она, медленно и устало, словно не расслышав его слов. – Давно отказался от нас, старых богов. Теперь только Единый волен в вашей жизни и смерти. И мы оставили его. Лишь изредка мы заглядываем сюда, чтобы вспомнить молодость мира. И свою молодость. Ушли мы, и затерялась Книга Мертвых, в коей каждому было определено начало жизни и ее конец. А вместе с ней ушло и то, что заставляло людей ценить жизнь, дорожить каждым прожитым днем. И уважать смерть.

-А разве сейчас не так же? Или в ваше время люди не убивали друг друга, не резали за углом в разбоях, не замерзали зимой по пьяному делу? Или не обмирают от страха, узнав диагноз от врача?

-У тебя будет еще возможность, воин, самому ответить на этот вопрос. – Властным движением руки богиня прервала его, не дав договорить. – Я как раз проходила мимо, когда заметила, что твоя растерянная душа висит над местом гибели….

-Так уж и растерянная. – Не очень любезно проворчал он, немного растерявшись. – Хотел бы я посмотреть на того, кто чисто филосовски разглядывал бы свое мертвое тело и не  удивлялся. А я, между нами девушками говоря, только жить начал. Тридцати еще не стукнуло.

-Вот и я к тому же. Смотрю, стоит. Молодым молодехонек. Душа светлая. В грязи перемазаться не успела. Прошла бы мимо, насмотрелась на таких за свою жизнь, да сестрица моя, Макошь, окликнула. Нитка твоя в ее руках дрогнула, да не оборвалась. А самой ей от веретешка не убежать, от дела не оторваться. Остановится веретено, свету белого не взвидишь.

Марана, говоря это, старела и чернела прямо на глазах. Лицо ссохлось и покрылось густой сетью морщин. Губы выцвели и стянулись в узкую, дряблую щель.

А он, глядя на ее преображение, чувствовал, что медленно и уверенно сходит с ума. Марана… Макошь… Словно в сказку угодил. А поскольку окончательно дохлый, довольно страшненькую.

-Ну, не такой уж дохлый. – Криво, словно преодолевая чье-то сопротивление,  усмехнулась Марана. Лицо ее медленно разглаживалось.

-А я слышал, что ты под ее окном стоишь и ждешь, когда из ее руки нитки посыплются. Или уснет. – Решился высказать ей свои сомнения. Спешить не куда. Время есть. Можно и поболтать.

И снова ее лицо, так и не успев разгладиться, почернело.

-Вот же славу себе какую добыла. – Старческим дребезжащим голоском  проскрипела она. – Наговорят же такого. А я ни сном,  духом. Подбираю то, что сестрица  Макошь теряет, и к месту пристраиваю. Сама и пальцем не  пошевелю.

Помолчала о чем – то раздумывая и нерешительно спросила.

-Может мне рассерчать?

Тень вокруг плаща богини стала настолько густой, что в ней потерялась и сама Марана.

-Вот уж на кого грешить надо, так это на сестрицу мою Макошь. Сидит, колода, сиднем день-деньской и не пошевелится, чтобы посмотреть, что у нее в печи чугунок с кашей сидит. Спохватится, соскочит, а нитки из рук так и посыплются, так и сыплются. А то к окошку кинется, Велеса своего поджидая. Тут уж не только нитки,  веретено укатится, да так, что днем с огнем ищи, не отыщешь. А я ходи и подбирай за ней.