Проект «Лузер». Эпизод шестой и последний. Бомба из антивещества - Илья Стогов

Потом Пуришкевич в отчаянии сел на тахту, где только что лежал Распутин.

– Что вы наделали, граф? Бумаги нет. Что теперь будет? Что теперь будет со страной?

Секунду помолчав, он добавил:

3

Завернутый в газету сверток пролежал на снегу почти до самого утра. Не то в Петрограде было время, чтобы ночью по набережным бродило много народу. Зато утром, едва стало рассветать, на сверток наткнулся молодой православный священник. Розовощекий и с реденькой светлой бородкой.

Сперва он не собирался наклоняться и поднимать бумаги. Мало ли, что может валяться на брусчатке посреди набережной? Но, уже почти пройдя мимо, все же остановился, поднял сверток, развязал шелковую розовую ленту, достал из вороха газет ту единственную бумагу, которая лежала внутри. И прочитав первые несколько строчек, чуть не выронил ее из ослабевших пальцев.

Священники редко свистят от удивления. Но этот присвистнул:

– Ничего себе!

Он огляделся по сторонам. Вокруг никого не было. Ну просто ни единой живой души. О том, что старец Григорий Ефимович Распутин таинственным образом исчез, газеты напишут только к вечеру, а само тело отыщут в проруби и еще позже. Так что пока молодой священник просто стоял посреди набережной и беспомощно озирался. Желтые фасады домов, невысокие сугробы… в руках бумага, на которой написано то, чего не может быть.

Он облизал мгновенно пересохшие губы. Потом все-таки решился, сунул газетный сверток за пазуху и зашагал дальше. Вообще-то утром ему предстояло служить у себя на подворье, но теперь (прекрасно понимал он) утреню придется, наверное, отменить. Потому что с этими бумагами придется что-то делать. Куда-то, наверное, ехать, что-то кому-то объяснять… Он не знал, что будет говорить, но в том, что теперь все изменится, нисколько не сомневался.

До подворья он добрался только минут через сорок. В городе было неспокойно. Со стороны Обуховского слышалась довольно оживленная стрельба. На Гороховой ему пришлось пережидать, пока проедет казачий разъезд. У казаков были неподвижные свирепые лица. Что творится с этим миром? – думал он и не мог найти ответа. Добравшись, наконец, до места, он снял шапку, аккуратно перекрестился на золоченые купола и почувствовал, что сзади по спине стекает пот. То ли слишком быстро шел, то ли это от нервов.

Проходя внутрь собора, он перекрестился еще раз. Заглянул за алтарь, в ризницу, громко позвал:

– Отец Арсений! Дьяконы! Да куда ж вы все подевались-то?

В соборе было пусто. То ли уже отслужили и разошлись, то ли, как и он, слишком долго добирались до подворья. Он достал из-за пазухи бумагу и еще раз пробежал ее глазами. Как же все-таки со всем этим быть? Самое обидное, что и спросить-то об этом совсем некого. Пустой собор, пустой город… люди, будто крысы, попрятались по своим норкам, по улицам бродит лишь совсем уж отребье.

Потом к собору наконец подъехал их настоятель. Молодой священник протянул ему найденную бумагу.

– Ты представляешь, что это означает?

– Представляю. Вернее, нет, не представляю. Что нам со всем этим делать-то?

– Знаешь, что? Об этом стоит доложить лично! И немедленно! Не-Мед-Лен-Но!

Вместе с настоятелем они зашли в ризницу, ухватившись за оклад, тот сдвинул в сторону икону Калужской Богоматери. Ключом отпер дверцу встроенного в стену за иконой сейфа. Бумаги вместе с газетной оберткой он аккуратно положил внутрь, а потом запер сейф и вернул икону на место. Перекрестился, поклонился, кончиками пальцев коснувшись каменного пола, и велел священнику тут же оправляться по адресу, который он ему укажет. Тот согласно кивнул.

Снег продолжал тихонечко сыпаться на землю. На улице было неправдоподобно тихо. Теперь он знал, что станет делать. Путь предстоял не близкий, а общественный транспорт не работал с самого ноября.

– Ну да и ничего, – подумал он. Пешком дойду, не сломаюсь.

Однако он не дошел. Едва свернув от подворья к проспекту, он столкнулся с тремя типчиками, насчет намерений которых все ясно читалось на их испитых физиономиях. Картузы, тухлые взгляды из-под козырьков, прическа «свиной хвостик». Брюки, как и положено на заводских окраинах, заправлены в пижонские белые валенки.

Тот, что шел первым, посмотрел на него и удивленно задрал брови:

– О! Куда это мы разбежались, а?

Шедший чуть сзади рассмеялся, обнажив гнилые передние зубы:

– Ух ты: поп! Хочешь в лоб?

Батюшка опустил глаза и попытался бочком проскочить мимо неприятной компании. Еще несколько лет назад подобное отношение к священнослужителю невозможно было себе и представить. Но теперь это было в порядке вещей. Такие уж пошли времена.

«Злотворно и жестоковыйно поколение, к которому ты послан», – успело промелькнуть в голове, и это была последняя внятная мысль, которую он успел додумать до конца.

Один из тех, кто преграждал ему дорогу, жестко и больно схватил его за бороду:

– Крест снимай!

– Как?.. Что вы?..

Он пытался вырваться, но чужая рука сжимала бороду так сильно, что из глаз сразу же брызнули слезы. Он хотел объяснить, что крест у него вовсе не золотой, а латунный, продать такой невозможно, да только трое нападавших уже повалили его на снег и безжалостными пальцами срывали распятие с шеи. Вывернувшись и задрав подбородок, он закричал, вернее, громко завыл, да только никто не бросился в ответ ему на помощь. Он хотел сказать им «Братие!», но не успел, потому что один из нападающих, вытащив из-за голенища валенка финский нож с тяжелой рукояткой, воткнул лезвие ему в горло.

(Какие белые у них лица… какие черные глаза…

Какой белый снег… какое черное небо…

Почему у них такие волчьи повадки?…

И почему все-таки город так пуст?…

Сорвав-таки у него с шеи крест и обшарив карманы, они бросились бежать в переулок. Никого не было в этот час на улице, никто не свистел и не кричал «Держи их!», но они все равно побежали бегом. А он умер, и его пустые глаза были устремлены в небо и еще немножко на угол большого серого здания, заслонявшего от него это небо.

4

Здание, на которое смотрели мертвые глаза молодого священника, было построено всего несколько лет назад. На первом этаже там имелась «Французская кондитерская купца Сучкова с сыновьями». Тот планировал торговать пышными булками, испеченными по европейским рецептам, да только быстро сполз к торговле все-таки водкой, потому что водка прибыль давала, а булки почти нет. Публика туда теперь ходила такая, что окрестные жители стали называть заведение «Сукин и сын». Потом, с началом германской войны, водочную торговлю в столице запретили, и купец уехал в Европу, да там вместе с сыновьями и пропал. Помещение булочной несколько лет простояло заколоченным.

Заново открыли его только лет через семь. Бывшая булочная теперь превратилась в рабочий клуб имени философа Фейербаха. По стенам, где когда-то висела реклама сучковских пирожных, теперь развесили портреты бородатых иностранных марксистов. Власти планировали в клубе чтение лекций и открытие секций по интересам, да только из всех клубных мероприятий рабочих заинтересовали лишь танцы, которые проводились в вечер с пятницы на субботу. На танцах играли два аккордеониста, одному из которых Фимка Грузчик как-то в драке выбьет глаз, чтобы тот, зараза, не пялился на грудастую хохотушку-Любку с ситценабивной фабрики.

Еще через двадцать лет соседнее с клубом здание заденет немецким снарядом. Восемь коммунальных квартир (по две на каждый из четырех этажей) превратятся в груду щебня. Жители дома, которые пытались укрыться от обстрела в подвале, там и останутся. Их тела извлекут наружу только через четыре года, уже после окончания войны, когда станут разбирать завалы. Газеты тогда опубликуют призыв товарища Жданова к горожанам восстановить и достойно украсить город великого Ленина, и горожане как один выйдут на коммунистический субботник.

Рабочий клуб после этого решено было заново не открывать. Вместо него в помещении появился обычный кафетерий. Еще несколько лет спустя в кафетерии установят первые в городе венгерские кофейные аппараты. До этого под словом «кофе» в Ленинграде обычно имелась в виду цикориевая бурда пополам со сгущенным молоком. А теперь можно было подойти к стойке, брякнуть в блюдце мелочью и сказать, как в иностранном кино:

– Маленький двойной, пожалуйста!

За этим модная молодежь приезжала в кафетерий даже из других районов. За маленьким двойным, маленьким тройным и даже (для особых ценителей) маленьким четверным. Хлопнув кофейку, длинноволосые мальчики со своими длинноволосыми девочками перебирались в садик во дворе дома, и уж там занимались черт знает чем. Читали друг другу стихи, пили портвейн, пели песни под гитару, целовались, укрывшись в парадных, пытались стащить со своих сопротивляющихся девочек тесные брючки, дрались, спорили и иногда засыпали вечером пьяные на скамейках, а иногда отбывали в соседнее отделение милиции.