Его величество и верность до притворства - Игорь Сотников

– Степень моего преклонения перед вашим величеством столь высока, что она не может не материализоваться и тем самым отпечататься в таком броском виде. – Слишком нахален кавалер в этом своём ответном лицемерном лизоблюдстве. Что, конечно, не может пройти незамеченным мимо короля Луи-приметливого.

Но Луи не так прост, чтобы открыто дать понять придворному, что он думает на счёт него. И хотя Луи, как и всякий король, любит, когда ему отдают должное, он при этом терпеть не может, когда ему льстят, что в современных условиях, когда правят манеры, очень сложно определить. Правда, это не относится к Луи, который поднаторел, не только в изобличении льстецов, но и в том, что он умеет строить логические цепочки, одна из которых, в данном случае ведёт в покои королевы.

«А ведь там засел этот подлец и негодяй Кончини. И они определённо плетут против меня заговор», – Луи, от всех этих представлений – где его кровный враг и шарлатан, а может и того больше – родственник, Кончино Кончини, под присмотром, заворожённой его надменным взглядом королевы матери, своим нашёптыванием, склоняет на свою сторону кавалера де Брийона, даже ещё больше побледнел, чем это предусматривает придворный этикет.

«И ведь до чего же, подлюка, тщеславный, – лицо Луи даже покорёжило от воспоминания этой ненавистной рожи – фаворита его матери Кончино Кончини, – и одним именем не ограничился и продублировал себя. Явно хочет переплюнуть короля в своём тщеславии и тем самым показать, что его претензии на королевскую власть более чем обоснованы», – Луи теперь уже вспотел, при виде этих, вполне себе резонных притязаний на трон, этого ловкого мошенника Кончини. Что заставляет Луи достать кружевной платок и как только он мог делать, отлаженными грациозными действиями, приложить ко лбу. А уж такая грациозность короля, уже не может не вызвать восхищение у кавалера де Брийона, чья сравнительная молодость, частенько вставляла палки в колёса его пронырливой сущности карьериста.

Между тем король Луи вновь делает вид, а может и на самом деле замечает кавалера де Брийона, что для него полная неожиданность, и Луи при виде кавалера, вдруг вздрагивает и роняет свой великолепный, с королевскими вензелями платок. Ну а этот платок само совершенство и лёгкость, и он, слетев с королевской руки, начинает плавно парить в воздухе до тех пор, пока не падает практически строго посередине между королём Луи и кавалером де Брийоном. Где оба из них, направив свой взгляд на платок, не забывая краем глаза посматривать на своего визави, теперь застыв в напряжении, ожидали дальнейшего, может даже и своего хода.

И если при взгляде на ещё даже падающий платок, первым рефлекторным желанием кавалера де Брийона, чего даже выказали его подогнувшиеся колени, было желание выказать свои верноподданнические чувства королю, то сам король, глядя больше на стёртые колготы кавалера, чем на платок, как раз ожидал проявления этих верных, только ему чувств. Но к своему удивлению, король не видит, чтобы кавалер, отбросив все свои сомнения, бросился к нему в ноги, чтобы поднять этот великолепный платок (а может и того больше – поцеловать носки туфлей), который, между прочим, чем больше лежит, тем больше впитывает в себя пыль и значит пачкается. Ну и эта дерзкая сдержанность в чувствах кавалера, что и говорить, а даже на мгновение пошатнула незыблемость веры короля Луи в ту же незыблемость, своей и в общем, королевской власти. Отчего он, даже внутри себя пошатнулся и чтобы не упасть, положив руку на край камина, придержался за него.

А ведь это всего лишь отмеченный им и орденом духа кавалер, чьё нахальство и откровенная сдержанность верноподданнических чувств, уже смахивает на измену, не в пример принцам крови, чьё носозадирательство всем известно, беспрецедентно и говорит о многом. А говорит о том, что компрометирующее его единоличную королевскую власть, пагубное, почти регентское влияние этого фаворита королевы, уже ставшего маршалом д’Анкра – Кончини, слишком уж, аж, смотреть невыносимо королю, далеко зашло. И раз уже всякая мелкая придворная дрянь, начинает своей сдержанностью дерзить ему прямо в лицо, а не как подобает быть королевскому верноподданному – склонившись в наклоне, в завязанные бантами королевские колени, проявлять себя, то дело плохо и нужно срочно предпринимать контрмеры.

– Нет, этого больше терпеть нельзя, да и просто невыносимо! – уже который раз за сегодня, чего уж говорить о вчера и всех прошлых днях, внутренне закипел Луи, глядя куда-то сквозь кавалера де Брийона. – Он меня так в могилу сведёт от злости. – Луи даже передёрнулся, вспомнив, как этот Кончини, демонстративно пренебрёг дворцовым этикетом и, проигнорировав его, с выражением презрения, не поздоровавшись и не сняв шляпу, прошёл мимо. – А это явный намёк на то, что он не желает мне здоровья и что он в случае моей смерти, готов занять мой трон, который в единственном лице, позволяющий своему обладателю не снимать шляпу. Да не бывать этому! – Луи от своего нетерпения и желания жить, до боли в перстнях, сжал пальцы своих рук.

– Нет, это я его, скорее в могилу сведу. – Остановившись на альтернативном варианте, полный решимости и волнения, Луи вновь мысленно вернулся к тому обнаруженному им вчера вечером, перед сном в опочивальне письму, которое неведомым способом оказалось у него в камзоле. Да и вообще, вчерашний день, как подследственный день, полный послесловий и пересудов насчёт уже предваряющего его дня, был полон на различного рода событий. Где в основном лишь два события полностью занимали все думы короля.

Так первым, скорее, будучи подследственным событием, которое до степени приснилось, взволновало короля, была та, в некотором роде неприличная бесцеремонность, проявленная по отношению к нему той изящной дамой, во время представления балета «Любовь Рено и Армиды»; само собой поставленного под его личным руководством и даже участии. И хотя неприличность поведения у дам, в некотором роде всегда приветствуется и даже мотивируется королевского и другого титульного рода особами, всё же, когда это демонстрирует особа привлекательного вида, это не может не взволновать, хоть и привычного ко многому короля.

А ведь жизнь короля, не в пример другим некоролевским лицам, к которым относились практически все, кроме него, очень сильно отличалась от них. Где главное отличие его жизни от всех остальных жизней – была абсолютная публичность его любого времяпровождения. Так все его приёмы, выходы и входы, находились под неусыпным наблюдением и контролем, если и не дворцовой знати, то её ставленников, готовых ради приобретения новых, на счёт короля знаний, залезть к нему, не только под ночную рубаху, подряжаясь в постельные, но и куда более, потаённые королевские места.

Ну а такая жизнь на виду и под прицелом бесчисленного количества глаз, обожающей, правда кого, сложно сразу понять, придворной аристократии и иногда по праздникам и простого люда, налагает свою печать зависимости на короля. Чья жизнь или более точнее сказать, игра одного актёра на публику, со временем уже становиться его первым я, где уже само его представление, начинает в большей степени зависеть от приверженности короля к тому или иному театральному жанру постановки.

И если, к примеру, королю с молодости отличавшемуся живостью характера, чему также способствовали интриги и борьба за власть, был более близок жанр трагедии, которая разверзлась в виде топора над головами его менее удачливых соперников за трон, то, пожалуй, он, поднаторев в трагедии, и дальше время от времени, будет ставить пафосные эпосы с рублей голов. Что в век интриг и постоянных заговоров, всегда востребовано королями и претендентами на трон.

Другие же, в том числе и король Луи, насмотревшись с детства на такого рода страсти, всё-таки, не отходя от основных требований времени, тем не менее, решив придать серости бытия внешнему лоску, облачает свою и жизнь придворных, в характерную для их времени изящную галантность. Правда, отход в сторону от правил этикета и приличия, карался не менее жестоко, нежели во времена власти грубости и невежества. Ну а так как лицом государства был его король, то Луи посчитал, что никто кроме него, не имеет права формировать взгляды на искусство, которое и отвечает за нравственное здоровье нации.

И король Луи, для того чтобы облагородить искусство театрального танца, из которого состоял в то время балет – важнейшее театрализованное представление тех дней, и не допустить, чтобы всё свелось к очередному проявлению всеобщего распутства, единолично взялся за постановку всех этих балетных представлений. Ну а всё к чему имеет отношение король, всегда вызывает повышенный интерес у его придворных, которых хлебом не корми, в чём они, в общем, уже поднаторели, перебиваясь с пирожного на пирожное, а дай возможность, проявить себя в глазах короля.