Перикл - Феликс Арский

В VI и даже V веке греки приписывали богам мысли и чувства, свойственные смертным, — традиция, сохранившаяся еще от гомеровской эпохи. Вполне серьезно Геродот Галикарнасский, ученый, историк, путешественник, объездивший весь свет и знакомый с самыми просвещенными умами, утверждал: «Божество не терпит, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, мнил высоко о себе». И никого не удивляли неожиданные повороты в судьбе отдельных людей или целых народов и государств — ведь миром правил рок, суровый, а главное — неумолимый.

Средиземноморье привыкало к новым именам, коротким и резким, как слова команды: Кир, Дарий, Ксеркс. Персидская речь звучала теперь на всем Ближнем Востоке. Не знавшие преград отряды завоевателей покорили греческие города Малой Азии, а в 525 году до н. э. Камбиз, сын Кира, захватил самую долговечную из стран — Египет. Трехтысячелетнее владычество фараонов кончилось, слово «фараон» исчезло из лексикона, и великое царство превратилось в рядовую провинцию, управляемую наместником, носившим гордое звание сатрапа.

VI век завершил историю Древнего Востока. Исчезли царства ассирийцев, хеттов, вавилонян, египтян, урартов, эламитов, финикийцев, мидийцев. На их месте раскинулась гигантская персидская империя Ахеменидов, с вожделением поглядывавшая на запад.

Элладу это пока не тревожит. Десятки греческих городов-государств — полисов — живут своими заботами, не подозревая об опасности. Их больше беспокоят внутренние распри или столкновения с ближайшими соседями. И уж совсем вдалеке, где-то на самой окраине тогдашнего мира, только рождается государство, на которое долгое время не будут обращать внимания, а когда обратят — станет уже поздно, и Риму удастся осуществить то, чего не смогла достичь ни одна держава древности.

Греция еще не знает иноземных нашествий. Но ей ведомы иные потрясения. VI век сокрушал старинные устои и менял политический облик маленьких, но ревниво оберегающих свою независимость полисов.

Началось это в предыдущем столетии. Община граждан, составлявшая основу города-государства, раскололась. Обремененные долгами крестьяне закладывали землю, — а нередко и самих себя продавали в рабство. Ремесленники попадали в полную зависимость от купцов. Недовольство росло и направлялось против тех, кто стоял у власти. Управляла же всем старая, разоряющаяся, но упорно цепляющаяся за свои традиционные права аристократия. Представители знатных родов, владевшие обширными землями, исполнявшие жреческие функции, диктовавшие законы, составили замкнутую касту правителей, не нуждавшуюся даже в услугах монарха. В развитых греческих государствах VI век уже не знает царей. На их месте появляются выборные магистраты — своего рода президенты республик. В Коринфе их именуют пританами, в Аргосе — демиургами, в Афинах — архонтами.

В VII столетии аристократия чувствовала себя уверенно и не боялась политических соперников. Она недооценила другого врага, равнодушного ко всякой политике, способного с одинаковым успехом созидать и разрушать. Враг этот имел невзрачный облик прутьев, стержней и небольших слитков из меди или серебра. От обычных кусков металла их отличали твердо установленный вес и эмблема государства, их чеканившего.

В короткий срок деньги изменили жизнь.

Они подрывали устои натурального хозяйства, дали толчок торговле, ускорили развитие мореплавания. Они способствовали появлению новых классов — купцов, ростовщиков, предпринимателей, скупавших земли, — всех, тех, кого называли «новыми богачами». Людей стали ценить не за знатность происхождения, а по их состоянию, независимо от того, каким способом нажито добро.

Когда-то в почете был честный труд земледельца, весь смысл существования которого сводился к обработке скромного надела. Рабов в хозяйстве почти не использовали, и праздность считалась позором для свободного гражданина. Трудолюбие, умеренность, скромность составляли нравственный идеал, богатство же рассматривалось как награда, венчающая усилия пахаря, скотовода, виноградаря, работающих от зари до зари. Живший, как полагают, в VIII веке до н. э. Гесиод в поэме «Труды и дни» поучает:

Труд человеку стада добывает и всякий достаток.Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милееВечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки.Нет никакого позора в работе: позорно безделье.Если ты трудишься, скоро богатым, на зависть ленивцам,Станешь. А вслед за богатством идут добродетель с почетом…Стыд — удел бедняка, а взоры богатого смелы.

Через каких-нибудь полторы-две сотни лет подобная тирада вызывала лишь улыбку. Но к последнему замечанию прислушивались внимательно. В конце VII века уже твердо убеждены: «Деньги делают человека», и эта фраза входит в поговорку.

Только какие деньги? Добытые в поте лица на скудной греческой земле? Вовсе нет. Скупка и перепродажа участков, выгодные займы под проценты, торговля заморскими товарами, организация мастерских и изготовление предметов роскоши, инструментов, сосудов, находящих сбыт в других странах, — такие источники доходов оказались более привлекательными.

Торговый капитал проникал во все сферы. Перед ним не устояла и твердыня старой аристократии — земельные владения, та самая недвижимость, которая воплощала в себе вечные и неизменные основы прежней жизни. Знать разорялась, распродавала земли, шла на поклон к ростовщику, которого презирала, но без которого уже не могла обойтись.

Почувствовав силу, новая, денежная аристократия протянула руки к власти. Она хотела диктовать свои законы. Она утверждала, что свободные граждане достойны уважения, невзирая на отсутствие пышной родословной. И «новых богачей» поддерживали крестьяне и ремесленники, городская беднота, то есть основная масса народа, именовавшаяся демосом.

Страсти кипели во всех греческих полисах. «Старым добрым порядкам» пришел конец. Нередко дело доходило до вооруженных столкновений, и целые рода уничтожались либо подвергались изгнанию, их имущество перераспределялось. Ломались вековые традиции, менялись представления о доблести и благородстве.

И вот уже мегарский поэт Феогнид сокрушается:

Деньги в почете, и знатный берет себе в жены простую,Простолюдин — госпожу. Деньги — смеситель родов.Не удивляйся ж тому, что тускнеет порода сограждан,Если мешается так доброе племя с дурным…В бедствия нас из великого счастья повергли — насилье,Низкая жадность людей, гордость надменная их.

Демос устанавливал новые порядки. Он стремился к власти, хотел чувствовать себя господином, но еще не научился управлять. И он удовлетворился, когда от его имени это стали делать другие.