В тени родных деревьев - Георгий Николаевич Леонидзе

Мать учила меня, что ее надо непременно кинуть в огонь — есть такая птичка, которая только запахом яблочной кожуры и живет! Верно, это та самая птичка, что по сей день не дает мне покоя — как ни стараюсь, никакими силами не могу ее поймать.

Как я любил праздник цветов — в мае месяце, в разгаре весны! С утра принимались мы украшать дом розами, лилиями, душистыми, цветущими ветками пшата, пестрыми полевыми цветами. Целую арбу цветов привозили с поля! Особенно щедро украшали фасад дома — столбы и перила балкона, окна; каждый столб обвивали гирляндами из роз, колокольчиков, ромашек, лилий…

Радость этого дня была выражением моей глубокой любви к природе. Праздник цветов никогда не пропускали в нашем доме — благодаря поэтической натуре моей матери.

Те пестрые, красочные цветы остались жить в моей душе, в моем слове! До сих пор я люблю полевые цветы больше всех других.

Весной моя мать неизменно отправлялась вместе с нами, детьми, поглядеть на молодые нивы.

Мы стояли, глядя на это волнующееся зеленое море, не в силах отвести от него взор.

Это было чарующее зрелище — высокие, уже начинающие колоситься, напоенные солнечными соками хлеба, отливающие шелковистым блеском под веянием ветерка. «Солнечным платьем» называют у нас этот скользящий перелив нивы, колеблемой пролетающим ветерком. Сияло, развевалось, пестрело тысячецветное солнечное платье!

Мы стояли в благоговейном молчании перед этим зеленым чудо-океаном, творением сил природы и человеческого труда, и светлая радость наполняла нас, в наших сердцах утверждалось чувство гордости за человека, сознание его достоинства.

Помнится, под Новый год в раскаленной тонэ пеклись для меня и моих братьев, вместе со сдобными назуки, фигурные хлебцы — плуги, лопаты, топоры, кувшины, но всего больше — сабли и мечи. Девочки тоже не бывали забыты, для них пекли из теста прялки, веретена, коровье вымя, куриные лапки.

Все это сызмала внушало нам любовь, почтение к труду.

И хотя моя мать ни разу не испекла для меня хлебца в форме пера, мне все кажется, что у меня в руках то самое, печеное хлебное перо и что в щедроте и правде грузинского трудового хлеба почерпнул я силу перенести на бумагу все то, что поручили мне моя мать и мой родной народ.

…Вновь стою я у нас на балконе, в Патардзеули…

Мимо, по дороге, проходят, движутся тени давнего прошлого, в ситцевых платьях, в темных платках, в шинелях с солдатского плеча, в овчинных тулупах, в сыромятных каламанах.

Я зову их:

— Привет вам, друзья и соседи! Не узнаете меня? Я тот самый маленький мальчик с темными фиалками-глазами, с желтым вихром и румяными щеками, что бегал среди вас! Тот, что кружился на молотильной доске у вас на току, что сиживал погонщиком на ярме ваших быков во время пахоты или на перекладине вашей арбы, что увязывался за вами, когда вы отправлялись в поле или в виноградник!

Я тот, кто читал вам книги вслух; кто записывал с ваших слов песни, пословицы, стихи и загадки!

— Вспомнили меня?

— Поднимайтесь ко мне на балкон, поднимайтесь смело, без стеснения!

Поднимайтесь ко мне, тени, и рассказывайте мне обо всем, что было, яркими, могучими вашими словами!

Я ведь записываю в этой книге простые были вашей жизни — записываю рукой неопытного прозаика. Это ведь только воспоминания о вас…

— Сюда, ко мне, соседи, друзья! Знаю, вас уже нет на свете — но образ ваш не стерся в моей душе! Я узнаю вас — как прежде…

Вы все мне памятны!

Ведь это от вас узнал я впервые, что такое сладость и горечь жизни!

Вы были первыми моими учителями!

— А, и вы здесь, Нинуца, Гаянэ, Магда, Марта — сказочницы мои! Как незаметно, как тихо ускользнули, ушли вы от нас — покинув без сожаления прялку и колыбель, огород и пекарню, поле и виноградник! Ушли в землю, истомленные нечеловеческим трудом… Прильнули к ее материнской груди, как когда-то прижимали к своей ваших младенцев… Вы ведь и сами — частицы этой матери-земли!

Вас уже нет, но по-прежнему улыбаются утра в Патардзеули; по-прежнему осыпается белым, желтым, розовым снегом миндальный, персиковый, яблоневый, грушевый, алычовый цвет!

В ваших дворах хлопочут теперь другие хозяйки — быть может, даже не зная того, что когда-то на их месте трудились вы, любимые мои!

— Сюда, сюда, ко мне, поднимайтесь на балкон, друзья, напомните, расскажите, вдохновите меня!

В спешке пришлось мне писать эту книжку — всего за месяц-другой.

«Сказал конский щавель: хоть бы к хозяйке моей приехал брат после долгой разлуки, чтобы дали мне за беседой вволю повариться!»

А я бы пожелал вот чего: хоть бы моему издателю не доставили вовремя бумагу из-за гор или из-за морей, чтобы мог я писать потихоньку, не торопясь, любовно очищая, оттачивая и расцвечивая свое слово, и предстать перед читателем «с сердцем чистым и словом лучистым»!

О, как люблю я кряжистое, меткое, сочное, яркое слово!

Говорят, хвост — фазанья краса, а конец — делу венец.

Посмотрим, каким концом увенчается эта моя книжка, венок из виноградных листьев.

19 июня 1961 г.,

село Патардзеули.

ВОЛШЕБНОЕ ДЕРЕВО

Чудо-дерево стоит,

Серебристый свет струит.

Дьякон Элевтер вышел вечерней порой на деревенскую площадь — поболтать с крестьянами, развлечься беседой…

Это — тот самый Элевтер, которого месяц тому назад поколотили дубинками хмельные богомольцы на храмовом празднике: что это, дескать, за имя такое замысловатое — Элевтер! А сельский священник говаривал о нем: «Будь у меня еще один такой Элевтер, этого бы уж я непременно повесил!»

Скорее винным духом, нежели духом святым, жив был дьякон Элевтер — пропойца, бражник, бездонная бочка! Бывало, бормочет гундосо во время обедни священное писание, торопится, бубнит, а то место псалма, где сказано, что «вино веселит сердце человека», возглашает с выражением, любовно чеканя слова…

Надвигались сумерки, пастухи пригнали стадо, крестьяне разошлись по домам, чтобы приглядеть за скотиной. Опустела деревенская площадь. Только у Элевтера нет никаких дел — и остался ему единственный собеседник, горький бедняк Элиоз.

— Так ты не знаешь, братец мой горемычный, что Ключ Веша — источник живой воды?

Дьякон вырвал у проходившей мимо девчонки Абдии из рук влажный кувшин и прильнул к его горлышку. Сначала подержал воду во рту, попробовал на вкус, потом с клекотом прополоскал горло и, наконец, напился жадными глотками, запрокинув голову. И, довольный, разомлевший от блаженства, продолжал:

— Ай, ай, ай, умереть мне и сгинуть без следа! Неужели ты про Ключ Веша не знаешь?

— Где он, этот источник?

— В горах Тетробиани.

— От чего он лечит? — робко спросил Элиоз.

— Да не лечит, а